Айвангу
Шрифт:
Айвангу и сам чувствовал в себе какую-то перемену. Но если бы кто-нибудь спросил, в чем она заключается, он бы не объяснил.
В Тэпкэне тоже многое изменилось: приехали новые люди – директор школы – бывший офицер, новый начальник полярной станции, учителя – все больше молодые.
Председателем колхоза по-прежнему оставался Сэйвытэгин. У него появился бухгалтер – высокий красивый парень Морозов. Он потребовал себе квартиру. Сэйвытэгин с трудом договорился, чтобы требовательному бухгалтеру дали комнату в учительском доме.
Морозов организовал волейбольную команду. Молодежи
Кто-то догадался поставить возле площадки длинные деревянные скамьи, и теперь охотники ходили уже не к большим священным камням, а на спортивную площадку и там, следя за игрой, обсуждали свои дела.
Последняя новость Тэпкэна особенно горячо обсуждалась всеми: и мужчинами и женщинами, – пекарь Пашков объявил, что он намерен в ближайшем будущем жениться. Сначала решили, что он кого-то ждет с материка – так часто бывало в Тэпкэне: ходит кто-то в холостяках, и вдруг к нему приезжает жена, да еще с детьми. Но пришел пароход, и никто не приехал в каморку рядом с пекарней, а Пашков все ходил с загадочным видом и пристально посматривал на одиноких женщин, интригуя и смущая их.
Постепенно Айвангу снова втянулся в жизнь родного селения. Он охотился на вельботе и даже загарпунил моржа; ловил рыбу в Пильгыне и часто в разговорах вспоминал о городе Владивостоке, в котором растут огромные живые деревья. Слушатели поразились, узнав, что бедно одетая старуха проделала над Айвангу шаманские движения.
Кавье тоже слушал Айвангу, загадочно усмехался и, наконец, объявил, что пора коммунистам поговорить о колхозных делах, песцовом промысле.
Собрание шло, как обычно, по порядку, поговорили обо всем, как вдруг Кавье потребовал внимания и, глянув на запертую дверь, тихо произнес:
– Обсуждается поведение Айвангу.
Все заинтересовались, насторожились и притихли.
– Вы знаете, товарищи, как советская власть помогает народам Севера, – продолжал Кавье. – Наш земляк, товарищ инвалид Айвангу, долгое время ходил на коленях. Советская власть помогла ему выпрямиться во весь рост. Целый год лечился он во Владивостоке. Вернулся и теперь утверждает, что там полно бедно одетых людей, люди прямо на улицах крестятся, значит, веруют в бога. Нас призывают к бдительности – граница рядом. Вот почему у меня есть предложение обсудить поведение товарища Айвангу.
– На каком основании он носит военную форму? – подал голос Громук.
Председательствующий, новый начальник полярной станции, попросил слова.
Он говорил о происках империалистов, о близости границы с Америкой и о том, что сказал Черчилль в Фултоне.
– Мы должны быть начеку, – закончил он свою речь. Выступление Кавье обожгло Айвангу, как кипяток, и сразу припомнилось все: и как Кавье отобрал у него Раулену, как он прятал за портрет Ленина шаманские амулеты, как вместе с другими ел ворованное американское продовольствие… Айвангу стоило больших усилий взять себя в руки.
– Я скажу, – с трудом произнес он. – Кавье немного ошибся. Я не говорил о том, что во
Что тут поднялось! Кавье вскочил и начал орать на Айвангу, обвиняя его во лжи. Пусть придут и проверят – у него нет ни одной шаманской вещи! А бубен у него сохранился, потому что партия поощряет развитие национального искусства. Громук тоже бесновался: Айвангу оскорбил память вождя, изобразив его чукчей. Айвангу оклеветал Кавье, обвинив его в воровстве американских продуктов.
Среди русских коммунистов поднялся спор. Чукчи сидели молча. Только Кавье тяжело дышал и изредка повторял:
– Клевета!
– У меня есть предложение, – сказал председательствующий. – Объявить товарищу Айвангу строгий выговор за потерю партийной бдительности и оскорбление секретаря парторганизации нашего уважаемого товарища Кавье.
Все проголосовали «за». Даже Сэйвытэгин.
Сгорбленный, недоумевающий, вышел Айвангу с собрания. Он решил ехать в райком искать справедливости.
В Кытрыне стучали топоры и пахло свежим деревом. В памяти Айвангу возникла знакомая песня, которую много лет назад пел в Тэпкэне русский плотник:
Ах ты, душенька, красна девица,
Мы пойдем с тобой, разгуляемся!
Плотник тот был рыжий, большой и красивый. Волосы у него напоминали древесные стружки.
И здесь работали топорами молодые солдаты. Они возводили новое здание райисполкома, а вдали, там, где затерялись мелкие куличьи озера, тарахтели бульдозеры, сбривая ножами кочки и бугры: строился новый аэродром. В палатках жили чукчи и эскимосы, завербованные на стройку. Каждое утро их будили автомобильные гудки.
Айвангу решил пообедать в поселковой столовой. Он сел за стол, покрытый клеенкой, и поманил к себе подавальщицу, в которой узнал Гальгану.
– Ты здесь работаешь?
Гальгана молча кивнула, взяла талоны и так же молча подала еду.
– Отчего ты такая сердитая?
Вместо ответа Гальгана рукавом вытерла слезы.
– Что с тобой? – спросил Айвангу. – Кто-то обидел тебя?
– Ничего, ничего, – Гальгана проглотила слезы.
– Я приду к тебе после работы, – шепнул Айвангу. В коридоре райисполкома Айвангу встретил Пряжкина.
– Эх, Айвангу, Айвангу! – выслушав его рассказ, покачал головой Пряжкин. – Когда ты станешь взрослым человеком? И все твоя несдержанность. Смотри, сколько ты успел натворить. Из вождя чукчу сделал, – Пряжкин загнул один палец. – Черт знает, что наговорил на Громука и Кавье, будто они воры, – загнул второй палец. – А теперь еще это. – Пряжкин поцокал языком и в утешение добавил: – Пойдем в райком. Кстати, там работает твой знакомый.
В кабинете первого секретаря райкома за столом сидел Белов. Он поднял голову и несколько минут оторопело смотрел на вошедшего.