Балаустион

Конарев Сергей

– И чем же это спартанская фаланга, интересно, отличается от фаланги афинской или аргосской? – мелодичный голос Эльпиники был полон медовой издевки.

– Своей непобедимостью, – совершенно серьезно отвечал ей Леонтиск. – На самом деле ни македонские, ни римские солдаты не превосходят спартанцев в организованности и дисциплине, не говоря уже о мужестве…

– Ой ли? Каждая мышь свое поле хвалит…

– Пройдет немного времени, и ты вспомнишь мои слова, – голос юноши прозвучал зловеще. – Лакедемон подтвердит свою силу кровью…

– Леонтиск! – улыбка девушки потускнела. – Перестань. Говоря о крови, ты призываешь темные силы. Чур, избавь Великая Покровительница!

– Хорошо, не буду. Рассказывать

дальше?

– Да!

– Ты уже третий день приходишь в это подземелье, слушаешь мои басни… Не наскучило?

– Как ты можешь! Мне хочется говорить с тобой, и это все так интересно… – Леонтиск смотрел ей в глаза очень внимательно, но фальши не уловил.

Из коридора донесся очередной страстный стон.

– А Полита? Она не в обиде? – с улыбкой спросил сын стратега.

– С чего бы ей? Она проводит время даже лучше, чем я… – поняв, что заговорилась, Эльпиника прикусила язык, на миг опустила глаза. На ее щеках вспыхнули ярко-алые пятна. – Я… я не то хотела сказать…

– Пустое, я тебя понимаю.

В груди колыхнулось сладкое волнение. «Ну и дела! – удивился Леонтиск. – Сдается мне, развратник Купидон летает где-то рядом!» Ни печальная ситуация, в которой он находился, ни грозная опасность, нависшая над другом и повелителем, ни боль от недавних трагических событий не могли более заглушать все настойчивее заявлявшего о себе чувства. Повинуясь порыву, Леонтиск протянул руки сквозь решетку. Эльпиника, глядя на него сияющими глазами, легко соскользнула со скамьи, вложила свои тонкие ладони в его.

Они не сказали ни слова. Ни слова о любви.

– Отсюда у тебя эти шрамы? – полушепотом произнесла она наконец, как будто боясь спугнуть очарование момента. Леонтиск, увидев, куда она смотрит, коснулся пальцами правой руки длинного, уходящего под хитон рубца на правом плече.

– Мой последний экзамен в агеле. Второй день Гимнопедий, когда выпускники военной школы, «львы», становятся полноправными воинами. Заключительная порка на алтаре Артемиды Ортии. Вот, погляди, – повернувшись спиной, он задрал хитон. Эльпиника ахнула – вся спина молодого воина была исполосована поперечными шрамами.

– Такая спина – отличительная особенность любого лакедемонянина, закончившего агелу и ставшего эфебом. Поэтому так трудно соврать, что ты обучался в Спарте – проверить истину достаточно просто.

– Боги, и ты позволил сотворить с собой такое? – казалось, она вот-вот заплачет.

– Я как иноземец, мог отказаться. Но не стал – мои товарищи… и наследник… меня бы не поняли. На пытку – так всем! Двое из нашего лоха, кстати, не выдержали.

– Что значит – «не выдержали»?

– Ну, умерли, – Леонтиск развел руками. – Но такое часто случается. Спартиаты считают, что если Ортия заберет себе одного-двух воинов в год, это лишь усилит непобедимость их войска.

– Какой жестокий обычай!

– Его завещали спартиатам древние дорийские цари, правившие задолго до Ликурга, – пожал плечами Леонтиск.

Юноша и девушка, разделенные решеткой, продолжали обычную беседу. Но их пальцы, их горячие пальцы говорили друг другу совсем о другом. Они гладили, сплетались и ласкали друг друга в нежном и прекрасном танце прикосновений, и ничего, кроме этого, на самом деле не существовало.

– Но почему, скажи, ты не вернулся домой, в Афины, закончив обучение?

– Зачем? Тебя я потерял, и карьера в Афинах меня особо не привлекала. Иное дело – Спарта! Там интересно, там борьба, там сейчас зарождается гроза, что всколыхнет всю Элладу. Моя жизнь, моя душа принадлежали Пирру, наследнику спартанского престола. А он с юных лет втянут в интриги; ты бы удивилась, если б знала, сколько их кипит под поверхностью размеренной патриархальной жизни столицы Лаконики.

– Помню, ты говорил, что между царями вышел раздор…

– Угу. Первая стычка между Павсанием и Агисом произошла, еще когда они были молодыми правителями. В Греции бушевала война: Рим в союзе с Македонией

сражался против понтийского царя Митридата, которого поддержали многие полисы эллинов, в том числе Афины, Беотия и даже ахейцы. Царь Павсаний ратовал за то, чтобы подняться вместе с остальными и призывал лакедемонян воспользоваться случаем и выступить против «гегемонов». Этому всеми силами воспротивился только что взошедший на трон Агис, изменивший традиционной спартанской политике. На его сторону стали эфоры и часть аристократов, и в конце концов войско лакедемонян осталось дома. Все, чего удалось добиться Павсанию – это уговорить геронтов не запрещать гражданам наниматься к Митридату на службу. И многие из тех, кто ненавидел римлян, ушли на эту войну. Впрочем, это мало на что повлияло. Сулла разгромил полководцев Митридата и очистил от них Грецию. Повсеместно начались казни и преследование тех, кто поддерживал царя, и к курульному креслу Суллы выстроилась целая очередь представителей греческих городов, желающих заявить о своей преданности. Царь Агис старался не менее прочих, вылизывая римскую задницу. Павсания гонения коснулись лишь отчасти, потому что его призывы к войне не были услышаны в родном полисе, но римляне запомнили своего врага и много лет спустя отомстили, воспользовавшись удачным предлогом!

– С тех пор Агид последовательно гнул проримскую линию. Что еще хуже, его в этом поддержала часть лакедемонской знати. Некоторые влиятельные круги в Спарте тяготятся демонстративной независимостью, приносящей полису немалые неприятности, и готовы смирить дорийскую гордость, признать гегемонию римлян. Этот шаг сулит много различных благ, например…

– Подробности можешь опустить, – быстро вставила Эльпиника. – Я так далека от всего этого. Чувствую себя полной тупицей, клянусь Богиней.

– Не стоит, я и сам далеко не все понимаю в этом хитроумном искусстве, которое большие люди называют политикой. Но одна вещь ясна любому – тому из государственных мужей, кто приведет строптивую Спарту к повиновению, обеспечена благодарность и милость Рима. Так вокруг Агиса образовалась немногочисленная проримская партия из высокопоставленных магистратов. Противовесом ей был царь Павсаний, который и после падения Митридата продолжал – да и сейчас продолжает! – оставаться непримиримым противником римлян. Не стоит и упоминать, что большинство граждан-гоплитов стояло за Эврипонтидов.

– И вот прошло более двадцати лет, и все это время царь-Эврипонтид оставался верен себе и спартанской доблести, выступая против засилья римлян, прочно обосновавшихся на земле Эллады, наводнившем ее «гостями» и «наблюдателями». Ему часто удавалось сорвать мероприятия Агиса и его приспешников, направленные на приобретение милости Республики. Запугать или подкупить Павсания было невозможно. За это народ его славил, а Агиады люто ненавидели. Наконец, они нашли способ устранить человека, казавшегося им единственным препятствием на пути к римской ласке. Эта история случилась в год Олимпийских игр, когда архонтом в Афинах был Амфиаклен, а первым эфором Спарты – Мегарид по прозвищу Египтянин. Мегарид был страстным сторонником римлян и всеми силами искал способ высказать им свою преданность.

На эти Игры в Олимпию съехалось огромное количество народа: римляне в качестве благодетелей Греции сулили показать невиданные доселе зрелища. Квиритов прибыла целая делегация, возглавлял ее консуляр Мамерк Эмилий Лепид. С ним было несколько лиц преторского звания, бывшие эдилы, трибуны и прочие сенаторы – несколько десятков человек. Прибыли и македоняне, без них тут не обошлось. Сам старый царь Кассандр не погнушался явиться на общегреческий праздник и привез с собой половину филиппопольского двора, в том числе и своего малолетнего сына Александра. После трех дней состязаний (в течение которых Агис и Мегарид энергично втирались в доверие к римлянам) македонский царь устроил большой праздничный пир в роскошном особняке, предоставленном ему властями Олимпии на время Игр.