Бальзам Авиценны
Шрифт:
– Кто здесь?
– спросил он.
– Не бойса, урус-тюра, - ответил из темноты гортанный голос.
– Говорить хочу.
«Кажется, „тюра" на местном наречии означает „большой начальник"?
– вспомнил Федор Андреевич.
– Сдается, это тот азиат, о котором говорил фон Требин?»
– Чего тебе?
– Твоя степь идет?
– Азиат подошел ближе, но в темноте капитан не мог разглядеть его лица.
– Возьми меня!
– Зачем?
– Кутергин стряхнул пепел с кончика сигары и сдавленно зевнул. Он уже успокоился: конечно, это всего лишь купец.
– Твоя много
Ответить Федор Андреевич не успел. Скрипнула дверь, и появился заспанный Епифанов, белея в темноте исподним бельем. Азиат отступил в темноту и пропал, словно его и не было.
– Звиняйте, ваш высокородь, - пргудел Аким, бочком протиснувшись мимо Кутергина, и рысцой припустил за угол.
– Азия!
– Капитан беззлобно выругался, бросил окурок и вошел в дом.
Отведенную ему комнату слабо освещала горевшая на столе свеча, прилепленная к глиняному черепку. В углу лежали какие-то тюки, а на них валялся номер санкт-петербургского «Русского базара», наверняка оставленный кем-то из проезжих офицеров. Заметив на столе толстую книгу, Федор Андреевич наугад раскрыл ее и прочитал: «...не заводи ссоры со вспыльчивым и не проходи с ним через пустыню, потому что кровь - это ничто в глазах его, и, где нет помощи, он поразит тебя. Не советуйся с глупым, ибо он не может умолчать о деле. При чужом не делай тайного, ибо не знаешь, что он сделает...»
Слова эти поразили капитана: странным образом они отвечали тому, что он собирался делать здесь, в диком краю кочевников и бескрайних пустынь. Кутергин поглядел на переплет. Но он оказался настолько засаленным от прикосновений многих рук, что название прочитать оказалось невозможным, а титульный лист был кем-то вырван.
Неужто есть некий тайный, неразгаданный смысл в том, что он увидел свое отражение в зеркале окровавленным и открыл неизвестную книгу именно на этой странице? Или просто разыгралось воображение и сказывается выпитое за ужином вино?
Решив не поддаваться мистическим настроениям, Федор Андреевич скинул мундир, снял походные темно-зеленые рейтузы, стянул с ног штиблеты и завалился на жесткую кровать.
***
Разбудил капитана рокот барабанов и хриплый зов трубы, нервно выпевавшей тревогу. За оконцем занимался серенький рассвет. На дворе громко топали сапогами солдаты и осипшими голосами выкрикивали команды офицеры. Лязгало железо, а со стороны степи доносился глухой гул. Что стряслось?
Готовность к любым неожиданностям и умение собираться в считанные секунды Кутергину привили еще в кадетском корпусе. Он вскочил с постели, торопливо оделся, схватил шашку, приоткрыл дверь и осторожно выглянул: кто знает, какие тут заварились дела? Граница есть граница! На Кавказе капитан не раз слышал горскую пословицу: у осторожного сына мать не плачет раньше времени. Огорчать же свою матушку Федору Андреевичу не хотелось.
Он увидел строившихся на плацу солдат, тонкие дымки, поднимавшиеся от пальников в руках артиллеристов, стоявших наготове у орудий, и неприкаянно топтавшихся у крыльца Епифанова и Рогожина - они явно не знали, что делать: хватать ружье и привычно вставать в строй
– Доброе утро, Федор Андреевич, - поздоровался он.
– Почему тревога?
– Узнаем у коменданта.
– Кутергин показал на Тученкова, занявшего наблюдательный пост рядом с артиллеристами.
Офицеры влезли по приставной деревянной лестнице на стену, и все стало ясно без слов - примерно в полуверсте от форта плотной массой гуляла по степи конница. Тучи пыли почти скрывали всадников. От топота коней гудела земля. Временами из пыльного облака выскакивали несколько верховых и на полном аллюре мчались к форту, но, не доскакав даже на расстояние ружейного выстрела, резко разворачивались и уносились обратно.
– Сукины дети, - наблюдая за ними, зло процедил комендант.
– А ну, ребятки, пошлите-ка им гостинец!
Артиллеристы навели пушку. Она рявкнула, окутавшись синеватым кислым пороховым дымом, и ядро полетело в степь. Конные отхлынули подальше от стен форта, но не ушли. Тученков зло сплюнул от досады.
– Кто это?
– спросил фон Требин, с любопытством разглядывая всадников.
– Хивинцы?
– А черт их знает, - пожал плечами комендант.
– Может, хивинцы. Или еще кто: степь большая...
– Атаковать нас они не собираются.
– Кутергин опытным взглядом окинул конницу.
– Выманить хотят или обложат до подхода основных сил.
– Дураков пусть ищут в зеркале, - заржал Тученков, по-свойски хлопнул Федора Андреевича по плечу.
– Выманить? Во им!
Он сложил кукиш и показал его всадникам. Федор Андреевич попросил у него подзорную трубу, но как следует разглядеть конников мешала стоявшая столбом пыль мелькали цветастые халаты, лохматые бараньи шапки взблескивало оружие, метались разномастные кони. У азиатов не было даже подобия хоть какого-то строя, но в беспорядочном кружении верховых угадывалась непонятная европейцам тактика и серьезная угроза.
Направив трубу правее, Кутергин увидел далеко в степи еше одно облачко пыли, и оно росло буквально на глазах. Неужели к басурманам идет подкрепление и они вознамерились штурмовать форт? В любом случае им придется спешиться; выстоять же в пешем строю против русских солдат у азиатов нет никаких шансов: пушки ударят картечью, и дело довершат меткие пули и граненые штыки. Но кто знает, какие замыслы родились в головах местных башибузуков?
– Взгляните туда, - вернув подзорную трубу, Федор Андреевич показал коменданту на далекое облако пыли.
Тученков схватил трубу и жадно приник к ней глазом.
– Ага.
– Он ехидно засмеялся.
– Сейчас начнется потеха!
– Что такое?
– Фон Требин вытянул шею, чтобы лучше видеть.
– Денисов идет, - с мрачной торжественностью сообщил Петр Петрович.
– Сейчас он им насыплет перцу на хвост! Дайте, ребятки, еще разок!
Артиллеристы снова выкатили орудие, навели его и бахнули по конным. Те отхлынули еще дальше от стен и начали уходить в степь: видимо, они тоже заметили приближавшихся казаков и не хотели принимать бой вблизи форта.