Бальзам Авиценны
Шрифт:
Сонливость Рико сняло как рукой. Он оставил бутылку и настороженно взглянул на приятеля, а тот уже достал изящную табакерку с перламутровыми рыбками на крышке. Шарль порылся в своей одежде, в беспорядке сваленной около постели, и вытянул за цепочку брелок - на нем играли в волнах две перламутровые рыбки, плывущие навстречу друг другу.
– Одевайся, - распорядился мсье Фиш, усаживаясь в продавленное кресло.
Рико открыл створки встроенного в стену умывальника, ополоснул лицо холодной водой из кувшина, намылил щеки и быстро побрился. Потом надел рубашку, повязал пестрый галстук и заколол его
– Куда мы направляемся?
– глотнув из бутылки, поинтересовался он.
– В Швейцарию, - невозмутимо ответил Эммануэль.
– Вот как?
– Рико сдернул с тумбочки плюшевую салфетку и смахнул ею пыль с сапог.
– Позволь полюбопытствовать: зачем?
– У меня есть адресок.
– Мсье Фиш похлопал по карману, где лежал полученный от Мирадора конверт.
– Навестим одного почтенного человека.
– А потом?
– Потом увидим.
– Нотариус встал.
– Ты готов? Пошли. Все необходимое купим по дороге.
Выйдя в будуар, Шарль подошел к спящей Жюли и ласково похлопал ее пониже спины:
– Я ухожу!
– Можешь не возвращаться, - не открывая глаз пробурчала проститутка.
– Пожалуй, я так и сделаю, - заключил Рико, выходя следом за Эммануэлем в коридор...
***
Провожали русских торжественно. Масымхан подарил Кутергину саблю с украшенным бирюзой эфесом, помог ему сесть в седло и показал на вооруженных нукеров, застывших в плотном конном строю:
– Они поедут с вами.
– Зачем?
– удивился Федор Андреевич.
– Нехорошо урус-тюре путешествовать, как простому человеку.
– Масымхан хитро улыбнулся.
– Мои джигиты проводят тебя до реки.
Капитан решил не спорить: у кочевников свои обычаи и, если не хочешь испортить отношения с местным князьком, лучше не пытаться отговорить его от задуманного. Денисов подкручивал сивый ус и хмурился: навязанный им не то эскорт, не то конвой его насторожил.
Однако, вопреки дурным предчувствиям Матвея Ивановича, все шло нормально. Отдохнувшие кони бежали весело, партия двигалась быстро, а нукеры Масымхана вели себя предельно дружелюбно. Понемногу хорунжий успокоился и попросил Федора Андреевича показать дареный клинок.
– Твоя шашка была значительно лучше, - вернув капитану саблю, заметил Денисов.
Чтобы скоротать время в дороге, Матвей Иванович принялся рассказывать Кутергину и фон Требину об обычаях киргизцев и родословной Масымхана. В древности якобы жил великий полководец и у него были три выдающихся военачальника, от одного из которых вел свой род Масымхан, считавшийся степным аристократом. Согласно обычаям кочевников, он не мог разориться: если родовитый князек терял все, он вновь получал коней, овец, юрты и подчиненных людей от своего рода или других, близких родов. Поэтому такие, как Масымхан, страшились только смерти.
– Наверное, полководца звали Батый или Чингис, - предположил Федор Андреевич.
– Других великих завоевателей среди кочевников я что-то не припомню.
– Тамерлан, - напомнил Николай Эрнестович.
– А еще Бабур, основатель династии Великих Моголов.
– Да, но они не кочевники, - возразил Кутергин.
–
– Наверное, - согласился Матвей Иванович.
– Знаете как они меряют богатство? Лошадьми! Видели соболью шапку Масымхана? Она стоит несколько десятков лошадей...
Проходили день за днем. Экспедиция двигалась на юго-восток, и природа вокруг постоянно менялась - свежие краски степи поблекли, уступая желто-серому однообразию песка. Ветер стал горячим, словно дыхание раскаленной печи, и жаркий воздух струился над вершинами холмов, как призрачное колеблющееся покрывало, за которым, скрываясь от глаз людей, кривляясь и грямасничая, танцевали бестелесные духи пустыни. О них рассказывали сопровождавшие русских нукеры шепотом, добавляя: тот, кто увидит их, сойдет с ума или умрет от страха.
Кутергин постоянно делал короткие остановки, определялся на местности и сверялся с картами, снятыми ранее побывавшими в этих неприветливых местах офицерами-картографами. Ему помогали фон Требин и солдаты. Казаки смотрели на них со снисходительными улыбками - рисование песков на бумажках казалось им заумной блажью господ офицеров из петербургских штабов. Любой станичник ориентировался в бескрайней степи, как во дворе своего дома, и поэтому плохо понимал, зачем нужно тратить столько времени и сил на то, что каждый из них уразумел с малолетства, чуть ли не впитав с молоком матери. Нукеры, как все степняки, отличались крайним любопытством, хотя тщательно скрывали это, но вскоре и они потеряли интерес к занятиям Кутергина и его солдат. Ничего угрожающего в непонятных действиях русских киргизцы не увидели. Им даже не было смешно. Но, самое главное, тут не пахло злым колдовством, и кочевники успокоились.
После нескольких долгих утомительных переходов экспедиция, наконец, вышла к реке. Казаки начали ладить «салы», готовясь к переправе. Надули пустые бурдюки, привязали к ним пучки камыша, прикрепили утлые плотики к хвостам лошадей и погрузили на них седла, оружие и одежду, а сами остались в чем мать родила. Серо-желтые воды равнодушно приняли плывущих и позволили им без потерь перебраться на другой берег. Нукеры прикрывали переправу. На следующее утро они распрощались с русскими и отправились в обратный путь.
– Не нравится мне все это, - проводив их взглядом, заметил хорунжий.
– Не зря их Масымхан посылал.
– Тебе не дает покоя патрон?
– тихо спросил Федор Андреевич.
– Да нет, - протянул Денисов.
– Ломаю голову: отчего князек не открылся до конца? Что-то он знает, но молчит!
– Не мучайся сомнениями, Матвей Иванович, - посоветовал фон Требин.
– Азиаты они и есть азиаты. Смотрите, кругом ни души!
Хорунжий только угрюмо хмыкнул. Здесь начинался практически неведомый европейцам край древних караванных троп, редких колодцев и неожиданных набегов воинственных текинцев. Здесь люто казнили отступников: зашивали их в сырые бараньи шкуры и обрекали на мучительную смерть от зноя и разъедающих тело ненасытных червей. Здесь гулял по просторам ветер-афганец и солнце иссушало тело человека, а ночь пронизывала холодом до костей и заставляла с нетерпением ждать утра. С восходом все начиналось сначала...