Банда
Шрифт:
— Грохот, — проворчал он вслух, — надо же, она услышала грохот... Если я сейчас упаду, никакого грохота не будет... Упадет мешок с травой и только... Грохот может произвести табуретка, если ее хорошо грохнуть об пол... Или человек. Если, опять же, грохнется с высоты... Виталий, — обратился он к Худолею, — сделай, будь добр, снимочек от двери к окну, только, понимаешь, чтобы захватить всю комнату, я знаю, есть у тебя такой широкозахватный объектив.
— Будет чуть искривлено... Не страшно?
— Ничего... Главное, чтоб все на одном снимке. Усек?
Пафнутьев
— Опять я, — сказал он, присаживаясь, — Даша, милая... Простите за настырность... Вот вы мне сказали, что, дескать, первая ваша мысль была, что он упал и ударился...
— Мне так показалось.
— А откуда он мог упасть?
— Не знаю... — она первый раз посмотрела на Пафнутьева заплаканными глазами. — Почему-то подумалось.
— И вы не поссорились?
— Нет, — она покачала головой. — Когда долго не видишься, какие ссоры...
— Долго — это сколько?
— Наверно, больше недели не виделись.
— Давно знакомы?
— Около года... Мы на корте познакомились... Но... Как вам сказать... Это было мимолетное знакомство. И только месяц назад мы стали...
— Понимаю. А замуж он вам не предлагал?
— Нет, но... Разговоры о будущем были. Хорошо бы туда поехать, хорошо бы вдвоем по Средиземному морю...
— Это было всерьез?
— Думаю, да.
— А как вы думаете, Даша, что произошло? Как это могло случиться? Ведь ни в какие же ворота!
— Понятия не имею! Ничего не могу понять!
— Вы уверены, что ни к чему в комнате не прикасались до нашего приезда?
— Что вы имеете в виду? — она повернулась к нему.
— Ну... Например, окно было распахнуто, но когда все это случилось, вы закрыли окно, задернули штору...
— Нет-нет! Чтобы пройти к окну, чтобы пройти в комнату, мне пришлось бы переступить через него... А я как увидела, так сразу сюда...
— А как же позвонили? Ведь телефон в глубине комнаты?
Даша молча показала на неприметный телефончик в виде подвесной трубки с кнопками.
— Понятно, — несколько смущенно кивнул Пафнутьев. А про себя опять подумал: “Третий труп. Неужели не последний?"
В кабинете Первого находился журналист, их разговор затягивался и Голдобов нутром чувствовал, что это плохо. Уж коли он шастает не по правовым коридорам, не в прокуратуре и в милиции, а сидит здесь, то хорошего здесь мало. Значит замах не на плохое ведение следствия, значит, замах покрупнее...
В приемную входили люди, о чем-то договаривались с секретаршей, но Голдобов их не слышал. Барабаня пальцами по чемоданчику, он еще и еще раз просчитывал задуманное. Не все казалось ему надежным, но отказаться тоже было нельзя. Уже нельзя. И потом, в атаке ему всегда везло.
Открылась дверь и из кабинета вышел Фырнин. Голдобов остро глянул на него и успокоился. Существует такое испытание для шахматистов — им дают взглянуть на шахматную доску в течение одной секунды и после этого предлагают оценить позицию. Так вот, этой секунды бывает вполне достаточно, чтобы уверенно сказать о преимуществе
Вывод Голдобова был тверд и суров. Но он ошибся. И в этом не было его вины. Просто ему не приходилось сталкиваться с такими вот мягкими, беспомощными в общении людьми, которые, однако, садясь за свой письменный стол, превращались в людей отчаянных, рисковых и весьма самоуверенных в выводах и заключениях. А улыбку, потерянный вид, бестолковость можно было бы назвать маскировкой, если бы все это не было искренним. Голдобов привык общаться с другими людьми — напористыми, цепкими, которые всегда держат в кармане козырь для любого, с кем придется встретиться.
— Входите, Илья Матвеевич, — сказала Вера.
— Да вот сначала надо поприветствовать Валентина Алексеевича, — широко улыбнулся Голдобов, гордясь способностью запоминать имена.
— О! А я к вам собрался... В Управление...
— Собираетесь писать статью?
— Не то чтобы собираюсь, но если уж так случилось, то ведь это...
— Значит, еще не решили?
— Знаете, Илья Матвеевич, вот я и хотел об этом с вами поговорить... Решить-то решил, статья будет, но некоторые положения требуют...
— Проверки? — подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери, ведущей в кабинет Первого.
— Нет, я уже все проверил... В общем-то, факты подтвердились, да и Иван Иванович их не отрицает... Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании формулировок, выводов, если позволите так выразиться...
— Боже, какой дурак! — простонал про себя Голдобов. — Похоже, в газеты идут люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор. И, не желая отказать себе в удовольствии, он спросил:
— Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?
— О! — Фырнин махнул ладошкой. — В десятке контор! И отовсюду выгнали!
— Что так? — вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно опасаться. Уж если изгоняли, значит находили в нем что-то неприемлемое, значит, почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений. Слишком многое свалилось на него последнее время, чтобы он мог позволить себе проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения.