Банда
Шрифт:
— Где ты у нас вымазаться успел, — проговорил Пафнутьев самым невинным тоном, на который только был способен в этот момент. И, подойдя к парню, несколько раз с силой стряхнул что-то с его левого рукава. И увидел, все-таки увидел, мелкие проблески древесных занозок. После этого невозмутимо сел за стол, расписался на повестке. Почувствовав перемену в настроении следователя, Андрей забеспокоился.
— А этот, Заварзин... Он подозревается?
— Ну, ты даешь, старик!... — воскликнул Пафнутьев. — Заварзин знаком с начальником управления торговли, а убитый у начальник служил водителем. Может, чего знает, подскажет... Кроме
— Не знаю, — Андрей невольно взглянул на левый рукав своей куртки — у него осталось ощущение, что надо бы его почистить.
— Сейчас шлепну печать и все, — Пафнутьев поднялся и вышел, успев бросить выразительный взгляд на Дубовика.
Выйдя на крыльцо, он увидел странную картину. — Худолей лежал на земле, пристраиваясь к заднему колесу мотоцикла. Обернувшись на Пафнутьева, он сделал успокаивающий жест рукой — не беспокойся, все в порядке. Щелкнул еще несколько раз, вскочил и, не отряхиваясь, бросился к крыльцу.
— Паша! — свистяще прошептал Худолей. — Паша, я тебя поздравляю! Это он! Это он, Паша, поверь мне! Я едва взглянул на треугольничек, сразу понял!
— Значит, есть треугольник?
— Есть, Паша! Есть!
— Тот самый?
— Он, Паша!
— Быстро в лабораторию. Мне пора его выпускать.
— Не делай этого, Паша! Его пора брать, а не выпускать! У тебя все доказательства!
— Боюсь, цепочка оборвется. Смотри, не потеряй и эту пленку.
— А я и ту не терял!
— Все! Хватит! Пока!
И Пафнутьев быстро прошел в свой кабинет. Убедившись, что больше ничего интересного не увидит, поднялся с дальней скамейки и Заварзин. С возрастающим ужасом он наблюдал, как суетился вокруг мотоцикла эксперт с фотоаппаратом, как перебросился он несколькими словами с Пафнутьевым, как вместе вошли они в здание. “Загремел парень”, — подумал Заварзин, но в последний момент грохот двери заставил его оглянуться — со ступенек сбежал и направился к своему мотоциклу Андрей.
— Ах, вон ты какой хитрый, — проговорил Заварзин. — Ишь, какой ловкий следователь нам попался!
Через соседний двор он вышел на улицу, как раз к тому месту, где стоял “мерседес”.
Яркое утреннее солнце светило в окно, ветерок проникал в открытую форточку, шевелил штору. Свежий воздух всю ночь втекал в комнату. Лариса проснулась рано и чувствовала себя слабой, но выздоравливающей. Не болела голова, не мучила жажда, в теле была легкость. Появились силы разговаривать, принимать решения, она поняла, что многое зависит от нее и есть люди, которым стоит ее опасаться.
Окно выходило в заросший сквер, но сейчас Лариса была даже рада его запущенности — здесь никого никогда не было, разве что к вечеру собирались мужики распить бутылку-вторую. Лариса прошла на кухню, недоуменно осмотрелась. Немытая посуда, остатки пищи на полу, подсохшая колбаса, корки хлеба... Открыв холодильник, усмехнулась понимающе — там стояло не меньше пяти бутылок водки. Хорошей водки, на “Золотое кольцо” не поскупился Голдобов. “Водкой откупиться решил мужик”, — жестко подумала Лариса и захлопнула холодильник. Пить не хотелось. Более того, одна мысль о выпивке вызывала отвращение.
Не торопясь, продумывая каждое движение, она поставила на газовую плиту
Кофе пила маленькими глотками и чувствовала, что напиток работает. Уходит сон, остатки ночной размеренности, появляется желание что-то делать. Это хорошо. Лариса сидела за загроможденным столом, освободив лишь место для чашки. На грязную посуду смотрела с брезгливостью.
И вдруг вспомнила сегодняшний сон. Снился муж, но как-то странно — он был совсем молоденький, каким встретила его лет десять назад. Николай возникал перед нею в самых разных местах, где бы она ни оказалась. На улице, в какой-то перенаселенной конторе, в бескрайнем поле — он неизменно оказывался рядом, улыбался и молчал. Ни единого слова так и не произнес. Пропадал, снова появлялся и настолько ясно, четко, что у нее на какое-то время появилось жуткое предчувствие — Николай и сейчас, через секунду может возникнуть передний — улыбчивый, молодой и молчащий. Она уже потянулась к холодильнику, чтобы налить себе водки, но остановилась. Да, он что-то хотел сказать ей, что-то давал понять, но не решался произнести вслух... Неожиданно в сознании возникли слова, которые Николай мучительно хотел произнести там, во сне, но так и не решился или же не смог... “Ты знаешь, ты все знаешь...” Да, именно эти слова были в его глазах.
Раздался телефонный звонок. Трубку она подняла с невозмутимой усталостью:
— Слушаю.
— Здравствуй, Лариса.
— Здравствуй, Илья.
— Как поживаешь?
— Прекрасно.
— Что-нибудь нужно?
— Нет.
— У тебя все в порядке? — Голдобов был растерян ее немногословностью.
— Да.
— Что снилось?
— Николай.
— Прости.
— За что?
— Я подъеду к тебе, — сказал Голдобов, намереваясь положить трубку.
— Не надо, — успела сказать Лариса.
— Почему?
— Не хочу.
— Плохое настроение?
— Ничуть.
— В чем же дело?
— Отвали, Илья.
И положила трубку.
И подумала — он будет здесь через пятнадцать минут. И настолько хорошо его знала, что заранее открыла дверь, чтобы не подниматься, когда он войдет.
Лариса ошиблась — Голдобов приехал через полчаса. Вошел быстро, порывисто, пытаясь как-то расшевелить ее. Лариса все так же сидела за кухонным столом, заканчивая вторую чашку кофе. Голдобов молча подошел, поцеловал в щеку, потянулся было к шее, но она отстранила его.
— Слушай, какая-то ты не в форме, — он присел перед ней на корточки.
— А вчера я была в форме? А позавчера? Когда я валялась пьяная вот на этом полу — ты мне этого не говорил. Что же ты называешь моей формой, Илья? Думаешь, не знаю, зачем ты забил холодильник этим дерьмом, — она распахнула дверцу и показала на ряд бутылок.
— Зачем так, Лариса!
— Я позволяла накачать себя потому, что мне так хотелось, понял? Не потому, что ты такой хитрый и ловкий, нет, Илья. Я позволяла тебе быть таким или казаться таким. Понимай, как тебе приятнее. А ты ведь даже не попытался вытащить меня из запоя. Более того, сделал все, чтобы запой продолжался. Не "понимаю, что тебе мешало прийти однажды, открыть газовые краны и уйти. Я бы умерла, даже не протрезвев. Очень чистая была бы работа. Ты оплошал, Илья.