Банк

Данилов Всеволод

— А правила не ты устанавливаешь, — насмешливо посочувствовал Второв. — От всех одно и то же. Как денег выцыганить, так каждый таким крутым себя выпячивает, а как помочь — сразу мышкой бессильной прикидывается.

Побледневший Гуревич, боясь сорваться, изо всех сил сжал чашку.

— Сегодня после правления, Владимир Викторович, я имел разговор с Самим. Попросил об аудиенции. — Он отставил чашку, медленно вытер губы салфеткой. — Вышел с предложением взять «Светоч» под непосредственный контроль ЦБ. Финансировать под залог пакета акций и использовать отлаженную расчетную систему и разветвленную

филиальскую сеть.

— Другими словами, на основе «Светоча» возобновить банковское обращение, — быстро отреагировал Второв. — Очень неплохая мысль! Очень, очень толковая. Потом к нам прицепить другие здоровые банки и — все еще можно поднять! Мы готовы передать контрольный пакет государству.

— Предложение признано нецелесообразным, — холодно оборвал Гуревич.

Он отвернулся, чтобы не видеть сгорбившегося при очередном ударе Второва.

— Так куда же вы меня толкаете? Сливать, как другие, активы?

— Даже это не получится, — печально произнес Гуревич. — Банк приговорен, Владимир Викторович. Подняться ему не дадут. Прости, но есть установка.

Второв припомнил диктофонную запись, горько усмехнулся, — получается, не так уж привирал Снежко.

— Стало быть, установки Центральному банку России теперь спускает Онлиевский?

— Так ты знал?! — живо отреагировал Гуревич. Не дождавшись ответа, вытер салфеткой вспотевшее лицо. — Спускают сверху. От первого лица. А уже что у них там меж собой… Полагаю, тебе надо встретиться с Онлиевским.

— Полагаете, стало быть? И зачем?

— Онлиевский проявляет огромную заинтересованность в «Светоче». Па-ра-лизующую всех заинтересованность. Понимаешь меня? Надо договариваться. Других путей тебе не оставили.

— И если договоримся, то, конечно?..

— Зеленая улица, — заверил Гуревич. И, боясь, что уверенность эта будет неправильно понята мнительным Второвым, поспешно добавил: — Сам понимаешь, это не мой уровень.

Он сбился и замолчал, ожидая ответа. Молчал и Второв. Наконец кашлянул:

— Ну, допустим. Когда можно организовать такую встречу?

— Когда? — Гуревич посмотрел на циферблат. — Минут через десять — пятнадцать. Онлиевский ждет моего звонка.

— Стало быть?! — Второв, в ком не осталось уже душевных сил удивляться, замотал лобастой головой.

— Конечно, — стараясь говорить бесстрастно, подтвердил Гуревич. — А ты как думал? Да если бы я поехал на встречу с тобой без санкции руководства, где бы я завтра был?.. Так что?

Второв, закрыв глаза, откинулся в кресле.

— Так что, Владимир Викторович? — всматривавшийся Гуревич увидел наконец, как моргнули его глаза. — Ну, вот и ладненько! Тогда звоню. Где тут телефончик-то? А то ведь в ваших казематах мобильный не берет.

— Вот-вот будет! — объявил он, вернувшись через десять минут. — Я тут пока с мэтром пообщался. Занятный старикан. Живенький. И надо же — помнит!

Подошел, поколебавшись, к неподвижно сидящему в прежней позе Второву:

— Может, и к лучшему, а, Володь?.. Ну, отдыхай, отдыхай. Пойду встречу.

Еще через десять минут зацокали быстрые шаги, и с лестницы сбежал Марк Игоревич Онлиевский. Следом появился

поспевавший с трудом Гуревич.

Второв нехотя поднялся.

— Какие хоромы! Здравствуйте, здравствуйте, Владимир Викторович! — Онлиевский поспешно шагнул первым, радостно стиснул вялую ладонь. — Польщен встречей… Может, удобней к столу?

— К столу так к столу, — Второв приготовился передвинуть кресло, но Онлиевский, опередив, сам быстренько перенес его на два метра.

— Вы уж позвольте мне за вами поухаживать.

После чего тут же занял соседнее, оставив Гуревича стоящим.

Гуревич огляделся. Кресел больше не было.

— М-да. Ничего, не беспокойтесь, схожу… Я вас свел, чтобы без посторонних.

— Именно, — сухо кивнул Онлиевский. — У вас, наверное, дела?

— Да, конечно, — собиравшийся участвовать в разговоре Гуревич замялся было, но наткнулся на недовольное движение Онлиевского. — Совсем я с вами зарапортовался. Так что, если не нужен…

Он подошел, протянул руку попрощаться. И рука его повисла в воздухе: Второв, все еще погруженный в себя, жеста этого не заметил, Онлиевский не обратил внимания.

— Желаю договориться. — Борис Семенович Гуревич сделал общий поклон и с тяжелым чувством удалился.

Какое-то время Онлиевский, пряча любопытство, приглядывался к поверженному сопернику.

— А знаете, Владимир Викторович, почему я в бизнес пошел? Потому что вы в нем были, — неожиданно признался он.

От удивления Второв впервые прямо посмотрел на него.

— Нет, в самом деле. Вы же так мощно стартовали. Комета, ураган. Читал, смотрел и думал: какая стихия! Удержу не знает. Все под себя подминает. Масштабнейший вы были человечище.

— Был? Не рано ли хороните?

— И вот как-то подумал: а смог бы я вот так же? Помните Раскольникова? Кто я? Тварь дрожащая или право имею? Смогу ли я вот так же смерчем по земле пройти? Чтобы когда-нибудь прийти к вам и сказать: вот моя рука! Объединим наши состояния! Хочу быть с вами!.. Смешно, правда? Пацан был. Мне ведь, когда начинал, едва двадцать семь исполнилось. Сейчас и не поверишь. — Он удрученно огладил полный живот, лысеющую голову.

— И чего же не пришли? — полюбопытствовал Второв.

— А тут уже по Ленину получилось — «мы пойдем другим путем!». В азарт вошел, обойти захотелось. Может, главная моя удача в том оказалась, что я после вас начал. Вы-то уже на дистанции, в запале, осмотреться в беге некогда. А надо бы. Потому что обстановка изменилась. И я это первым увидел. И успел развернуть свой бизнес.

— Ну, что вы увидели, и так понятно. Невелика доблесть — продажных чиновников скупать.

— Не скажите. Это еще то искусство. Вы-то в последнее время тоже пробовали, а что в итоге? То, что сидим мы с вами сегодня здесь. А этих, кстати, я давно не покупаю. Тасую, расставляю — вот высший пилотаж! А в результате, возвращаясь к нашему разговору, вы вон дотянули до ленточки, запаленный. А я вас тут уж и поджидаю! Только, ради бога, без обиды. Что-то меня опять на аллегории потянуло, наверное, к вечеру печень разыграется. Я ведь в молодости стихи пописывал. Очень Мандельштама люблю! Знаете? Есть у него одно стихотворение.