Банка для пауков
Шрифт:
— Никак не согласуется. — огорченные, закивали воры. — Если ты своего хочешь мочить — сам бери и мочи, но под ментовку братков подставлять — это последнее дело, это значит ссучиться.
— Поэтому тебе, Валико, от девки было бы лучше избавиться. И поскорее. Чтобы дядя Серго когда приехал, здесь все бы уже чисто было.
И, кстати, Тимку с собой прихвати, пусть осваивает понятия.
— А ему это зачем? — возразил Валико.
— Затем, что уже не ребенок, и пусть понимает, что нечего чужими руками жар загребать! Пускай пацан знает, что наша жизнь — это не только с
Говоря эти слова, Тенгиз невольно вытянул вверх указательный палец и стал удивительно похож на своего покойного отца. Он скосил глаза на Ирину, но она не могла оценить фразы, поскольку от всего услышанного находилась в глубоком обмороке.
В ту же ночь на Ленинградском шоссе
Очнулась она от тряски. Она лежала на полу под задним сиденьем джипа «судзуки» и была накрыта какими-то старыми одеялами.
Машину вел Тимка, а Валико, сидя с ним рядом, мастерил какую-то конструкцию из реечек, связывал их попарно крестом и потуже затягивал бечеву.
— Чего это ты делаешь, — не выдержав, спросил наконец Тимка.
— Хахматский крест.
— Крест? — изумился тот. — На могилу этой шлюхе?
— Хахматский крест не ставится на могилы. Он делается для жертвоприношения. Хахмати — это древний бог хевсурского народа. Он очень страшный и кровавый бог.
— А ты разве хевсур?
— Хевсуркой была моя бабушка. И не простой хевсуркой, а из очень древнего рода. И каждый ее потомок мужского рода обязан был становиться хуци.
— Ху… — прыснул Тимка, но тут же подавил смешок. — А что это такое?
— Хуци — это значит жрец. Они пользовались очень большим влиянием в нашем народе. Вот сейчас я вижу, что Хахмати явно отвернулся от нас. Вано отстрелили, Гиви… За ними последовала мать Тенгиза, дети, мой брат… Начались раздоры среди «старших». Молодняк тоже бузит. Словом, сейчас как раз самое время принести Хахмати очистительную жертву, умилостивить его. Кстати, очень хорошо, что тебя со мной послали, поможешь мне.
— Я? А при чем тут я?
— Пока я буду читать молитву, ты вот этим ножом, — Валико достал из бардачка и показал юноше тесак размером с саблю с зазубринами по лезвию, — вспорешь ей живот и вырежешь матку…
Юношу передернуло. Джип вильнул влево, вправо и съехал на обочину. Из проносившихся мимо машин полилась отборная матерная брань. Юноша выскочил из машины и недавний обильный завтрак, состоявший из трех чебуреков и литра кефира оказался на земле.
— Что это с тобой?
— Кажется э-э-э отравился чем-то, — объяснил Тимка. — Послушай, ты не мог бы сесть за руль? А то меня чего-то мутит. О, Боже, что эти негодяи кладут в свои чебуреки!
— Пожалуйста.
Они поменялись местами, Тимка заглянул под заднее сиденье и встретился взглядом с расширенными от ужаса глазами женщины. Широкая полоса скотча перетягивала ей рот.
— Послушай! — решительно заявил Тимка. — Я Тенгиза вообще-то очень уважаю. Если он мне приказал убить человека, я конечно убью кого хочешь. Но совершать там какие-то обряды, жертвы… Я вообще христианин, ты знаешь? И это
— Так что ты мне предлагаешь, в одиночку приносить жертву?
— Слушай, мне плевать, что ты с ней сделаешь, какой жертва-мэртва, я ничего в этом не понимаю, но участвовать в этом не желаю.
Машина свернула с обочины в лесочек и стала медленно пробираться по грунтовой колее. Тимка отвернулся и смотрел в окно, стараясь упрямо не замечать присутствия Валико. Не смотрел он и тогда, когда Валико выволок из машины тело Ирины и понес ее вглубь леса.
Некоторое время в лесу царила томительная тишина. Даже птицы приглушили свое чириканье, лишь в уши вплетался однообразное гуденье насекомых. Неожиданно тишину леса разорвал настолько громкий и ужасный женский вопль, что юноше стало дурно. Спустя некоторое время к машине вышел Валико. Он вытирал листьями клена окровавленный тесак. Весь обратный путь они не разговаривали и добрались до кольцевой дороги, когда уже совсем стемнело. Валико доехал до Каширки и, передав управление джипом Тимке, поехал домой.
15 апреля, аэропорт Домодедово, 11:45
Бывший друг отца Серго стоял, озираясь в аэропорту, увидев Тенгиза, он радостно раскинул руки. Они обнялись.
— Привез лекарство? — живо спросил Тенгиз.
— Лекарство уже на месте и ждет, — отвечал Серго. — Все уже взвешено, измерено и сегодня ты можешь все получить
— Отлично! Я уже нашел оптового покупателя. Негры дадут за миллион таблеток, как думаешь, сколько? — пятнадцать миллионов баксов
— Не связывался бы ты с этими неграми, у них не поймешь, что написано на морде, — отвечал Серго. — С виду он может, и лопух, а на уме шут знает, что у него там шевелится.
— Не волнуйся, я Мамбу хорошо знаю, он в таких делах парень надежный. Так где лекарства? — продолжал допытываться Тенгиз.
— На складе. Они давно уже приехали, ждали только чтобы я появился.
— И ты мне не доверил самому их получить?
— Эх, сынок, — завздыхал старик, — в бизнесе кто же кому доверяет? Доверяем тому, кто наликом платит.
Машина долго петляла между Параллельным, Проектируемым и Безымянным проездами, пока не остановилась у ржавых железных ворот с амбарным замком на них и надписью «Машин не ставить».
Тенгиз и Амиран вышли из машины. Серго, достав ключи, подошел к воротам и стал отпирать пудовый замок.
— Сейчас, сейчас… — пробормотал он.
Замок упал, и в ту же секунду ворота распахнулись. Внутри возле джипа «субурбан» стояли четверо мужчин с автоматами. Они изрыгнули шквал огня, и тихие безмолвные улочки Проектируемого проезда огласились грохотом очередей и людскими воплями.
— Прости, сынок, — виновато сказал Серго умирающему Тенгизу, — но одно дело пятнадцать лимонов в перспективе, а совсем другое — два лимона наликом. В бизнесе, сам понимаешь, кто же кому…