Банкир

Уоллер Лесли

Смех Палмера так напугал проходящего мимо официанта, что тот остановился и повернулся к ним в ожидании заказа. Палмер не сразу заметил его.

— Мне то же самое, — сказал он, указывая на пустой стакан Вирджинии, — и еще один для дамы.

— Так что не говори о ненависти, — заключила Вирджиния, когда официант отошел.

Палмер некоторое время молчал, покачивая головой, потом сказал:

— Недавно я выслушал проповедь Виктора Калхэйна на тему, очень близкую к этой.

— Вик — великий ненавистник, — заметила Вирджиния, продолжая говорить с ирландским акцентом. — Вслед за ирландцами самые ярые ненавистники — итальянцы, а в жилах Вика текут обе эти крови.

— Между прочим, он предостерегал

меня в отношении Мака Бернса.

— Ох, в наши дни во всех нас есть немножко ливанского, включая и выходцев из Ирландии.

— Сколько тебе пришлось выпить до того, как я появился?

— Лица ливанского происхождения, — продолжала она, — в Департаменте Ненависти равны лицам, именуемым кельтами.

— Сознайся, ты перепила.

— Напилась, накачалась, надрызгалась, — вздохнула она. — Вовсе нет. Я возилась с одним стаканом все эти долгие часы в ожидании тебя. Видишь? — Она пододвинула к нему пустой стакан. — Видишь, какими маленькими стали кубики льда. Просто горошинки.

— Сегодня вечером с тобой творится что-то неладное.

— Просто последствия длительного безжалостного изучения себя со стороны.

— Боже, — мрачно сказал Палмер. — Я больше никогда не буду опаздывать на свидания.

— Нет, изучение началось задолго до того, как ты должен был прийти. Честно говоря, оно началось еще на работе, когда я оставила тебя с твоим бухенвальдским дружком. Я села за свой стол и почувствовала ревность. Ты слышишь? Я ревновала тебя к этому грустному маленькому нахалу, завладевшему твоим временем. Никто из нас до этого не упоминал о возможности встретиться сегодня вечером. Понимаешь? Но я оптимистично надеялась, потому что, когда ты занят вечером какими-нибудь официальными или семейными делами, ты говоришь мне об этом днем, а сегодня ты не сказал ничего. И я надеялась, что вечером мы, может быть, м-м… увидимся. Но появление твоего капустного дружка сделало все в наивысшей степени спорным.

— Я даже не буду притворяться, что понимаю твои рассуждения.

— Не надо. Я бы сразу увидела, что ты врешь.

— Но тем не менее продолжай. Меня захватывает работа неразумного мышления.

— Спасибо. — Она взглянула на официанта, принесшего напитки.-Prosit! [Твое здоровье! (нем.)] -резко сказала она, чокаясь с Палмером.-Следусчий рас мы попетим.

— О, прекрати.

— Во всяком случае, я начала анализировать это чувство ревности или не знаю, что это было. И с этого момента, постепенно, маленькими штришками я нарисовала, насколько позволил мне мой слабый мозг, довольно печальную картину игры, в которую мы с тобой играем, начала рассматривать, какие у нас на руках карты и кто может победить. Я обнаружила, что у меня нет ничего старше пятерки. Все, что я могу сделать с огромным апломбом и бодрой усмешкой, так это проиграть.

— Вирджиния, я начинаю понимать тебя, и это меня беспокоит.

— Даже прожив сто лет, ты бы никогда меня не понял. Честно, Вудс. Разговор не банкиров… разговор людей. Я пытаюсь объяснить, что тебе нечего терять. Самое худшее, что может случиться с тобой, — это то, что я тебя брошу.

— Прекрасный способ выражать свои мысли.

Ее лицо стало печальным.

— Когда разговариваешь сам с собой, то обычно опускаешь удовольствия и берешь только грубые факты. Мы оба совершеннолетние, взрослые, Вудс. Так что извини мою резкость. И слушай, что я говорю.

— Продолжай.

— Долгое время, — сказала она, — я была совершенно уверена, что никогда больше не выйду замуж. Ты оставишь слишком много заложников в этом случае (жену, троих детей). У меня же оба отняты. Это очень тяжело; насколько тяжело, можно догадаться из следующего. После почти двадцати лет я в первый раз способна говорить об этом.

— В первый раз?

— Кому-нибудь,

кроме моей матери, да. — Некоторое время она пристально смотрела на него. — То, что я говорю об этом, к тебе лично не имеет отношения. Мне легко с тобой. Просто я считаю тебя другом, союзником, одним из немногих людей, на которых, я чувствую, можно положиться. Но главная причина, почему я заговорила, в том, что я наконец пережила это. И готова думать о новом замужестве. Эта мысль уже довольно долго владеет мною.

— Хорошо.

— Ты не представляешь, как хорошо. Но здесь есть и более мрачные стороны. — Она подняла стакан и долго смотрела в него, прежде чем сделать глоток. — Мне сейчас сорок один. В мои лучшие дни, при мягком свете, я могу сойти за тридцатипятилетнюю?

Иногда. А число мужчин старше меня или же почти моего возраста — потенциально пригодных для замужества — очень невелико, даже если включить в него каждого подходящего лишь по той простой причине, что он одинокий. Исключив совсем уж больных типов, всяких там гомосексуалистов, явных психов и тех, которые без всякой особой причины просто мне не подходят, мы сокращаем выбор почти до нуля.

— Уж очень быстро ты расправилась. Может быть, твои требования слишком высоки.

— Может быть. Я ведь совсем новичок в охоте за мужьями, чтобы считать высокие требования негодными.

Палмер кивнул:

— Есть признаки, что позже твои требования могут стать менее строгими.

— Они уже стали. Посмотри на себя.

— Ах да!

— Ты должен быть польщен в какой-то мере. У меня высокие требования, и ты всем им соответствуешь. Ты даже превосходишь многие. Ты самое ужасное, — посмотрите, как он краснеет! — что может случиться с женщиной. О, есть только одна маленькая неувязка. Ты немножечко женат.

— Я не краснею, — упрямо сказал Палмер. — Женщины всегда говорят мне об этом.

— Так оно и есть. — Она медленно улыбнулась. — Но ты создаешь для меня ужасные проблемы, мой женатый друг. Если я намерена найти мужа, мне придется оставить тебя позади. Иначе я никогда не выйду замуж.

— Я был позади тебя, — ответил Палмер, — чрезвычайно приятное местечко.

— Я становлюсь слишком серьезной для тебя? — сказала она. — Поэтому ты остришь.

— Поэтому.

— Не надо. Хоть одну минуту побудь серьезным со мной.

— Постараюсь, — пообещал он, — хотя в этом случае мне придется выйти из этой кабинки и уйти из твоей жизни. Потому что каждая женщина должна быть замужем.

Некоторое время оба молчали.

— Не смотри так на меня, — попросила она.

— Как?

— Ты знаешь как, Вудс, пожалуйста, будь честен со мной. Что ты во мне находишь?

Палмер немного подумал, понимая, что должен дать серьезный ответ. — Я нахожу красивую девушку… женщину…— начал он.

— Пожалуйста!

— Начать я должен с этого. Ты не хорошенькая, ты красивая. Для меня это очень много значит. Кроме того, я вижу очень умную женщину, слишком умную женщину, чтобы легко проводить время с мужчинами. В разряд неподходящих одиноких мужчин ты забыла отнести глупых, которые тебя боятся. Затем я нахожу… что следующее? Женщину с положением и способную, признанную в своей профессии, с заработной платой, которая ставит ее, по-моему, в разряд самых высокооплачиваемых женщин. И, между прочим, уж если мы заговорили начистоту, в ЮБТК тебе платят слишком мало. Ну ладно. Я нахожу в тебе еще очень много. Я плохой судья чувствам. Надо разбираться в своих собственных, чтобы понимать чужие. Но ты очень теплый человек, готовый отдать другому все, что имеешь. Ты почти не способна держать перед собой щит. Ты бросаешь его прежде, чем он как следует защитит тебя. Это плохо для тебя, но очень хорошо для мужчины, которому ты отдаешь эту эмоциональную теплоту. Ты… я думаю, я… что я…— Он замолчал.