Банкир
Шрифт:
— А теперь наши голоса записываются.
— Мы же говорим тихо. Просто стирается та запись.
— Тогда могу я сделать небольшое заявление?
Он искоса взглянул на нее.
— Пожалуйста, не надо. К этому времени завтра или самое позднее в среду утром я смогу объяснить все.
— Раз ты собираешься рассказать Джорджу Моллетту, с тем же успехом можешь рассказать и мне.
— Откуда ты знаешь?
— Он звонил и спрашивал меня, нет ли у тебя привычки не выполнять обещаний.
— Несколько минут назад?
Она
— Я ответила, что всегда считала тебя образцом пунктуальности. — Наступило длительное молчание. — Но очевидно, обо мне ты этого не думаешь, — продолжала она. — Мне нельзя доверить информацию, которую ты намерен сообщить «Стар».
— Только не официально, — торопливо объяснил Палмер.
— Прекрасно. — Она следила за ржаво-коричневой лентой.
Потом, казалось пересилив себя, она отвела глаза от крутящейся ленты и уставилась на него с тем же пристальным вниманием, с каким только что изучала магнитофон. В послеполуденном, идущем сквозь верхние жалюзи свете глаза Вирджинии оказались как бы в глубоких пещерах темно-фиолетового цвета. В ее зрачках Палмер увидел свое отражение.
— Ты и в самом деле думаешь?.. — нарушила она молчание. — Ну, конечно же.
— Что я думаю?
— Ничего. — На секунду ее полная нижняя губа стала тонкой и напряженной. Потом уголок рта дернулся вниз. — Я все же скажу. Ты все еще думаешь, что я в сговоре с Маком, не так ли?
— Я никогда не думал, что ты…
— Нет, думал. Ты почти так и сказал в пятницу вечером.
— Я говорил и делал кошмарное количество диких вещей. Я был пьян.
— In vino veritas [Истина в вине (лат.)] и так далее, — сказала Вирджиния. — Ты не знал, что я учила и латинский и греческий? Хорошо иметь всестороннее образование. Конечно, это было до того, как блуд стал моей основной профессией.
Он резко вздохнул.
— Я прошу прощения за то, что наговорил. За то, что я думал в тот вечер. Я знаю, что это не так. Пьяные галлюцинации.
Она снова кивнула:
— Я могу понять, как это было. Но это не объясняет, почему ты не позвонил мне за целый уик-энд и не рассказал. Я сидела дома, и только один шаг отделял меня от принятия большой дозы снотворного. Ты даже не можешь представить, как я себя чувствовала. И самое глупое в том, что один несчастный телефонный звонок мог бы меня излечить. Вот в какое идиотское положение я себя поставила, Вудс. Женщине моих лет следовало бы быть умнее.
— Я действительно прошу прощения. Я…
— И, конечно, это не объясняет, почему ты не должен доверять мне, — продолжала она. Он хотел что-то сказать, но она, протянув руку, закрыла ладонью его рот. — Тем не менее я не хочу больше об этом слышать, — сказала она. — Это вопрос принципа, а не денег. Если тебе больше не нужен магнитофон, я скажу, чтобы его отнесли назад.
— Послушай, может быть, ты хочешь посидеть здесь во время моего разговора с Моллеттом? Тогда ты будешь знать то же,
Она покачала головой:
— У меня тысяча разных дел.
— Тогда давай выпьем что-нибудь после обеда.
— Нет.
— Я верю тебе, ты знаешь. Ты именно тот человек, кому я действительно верю.
— Да. — Она следила, как конец магнитофонной ленты хлопал на вертящейся кассете. — Я скажу, чтобы его забрали. — Она направилась к двери.
— Вирджиния!
Она обернулась.
— Может быть, у меня это пройдет к завтрашнему дню или к среде. Видит бог, у меня ничего не осталось от моей былой гордости.
— Не уходи, пожалуйста!
Она снова двинулась к двери.
— Правда, Вудс, я совершенно уверена, что тебе лучше поговорить со мной завтра. И я буду очень ждать.
— Ну, конечно, черт побери!
Она распахнула дверь.
— Я скажу, чтобы унесли эту машину, — громко сказала она. Потом вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.
В тот же момент загудел интерком. Палмер увидел, что загорелась кнопка Бэркхардта. Он не обратил на нее внимания, снял кассету с магнитофона и сунул ее в карман. Через минуту замигала другая кнопка, указывая на звонок по прямому личному телефону. Он ответил.
— Поднялись на полпункта, — сообщил маклер Палмера. — Но с 39,5 вдруг началось резкое падение. Биржа закрылась. Но падение акций Джет-Тех, судя по последним сведениям, продолжается. Сейчас сообщают, что курс их акций упал до 34. В чем дело?
— Ты все еще не слышал?
— Почему ты такой скрытный. Дело в немецком ученом, да?
— Значит, ты все-таки слышал, — настаивал Палмер.
— По всей Стрит только об этом и говорят. Но разве это могло дать такой эффект?
— Пит, эффект только начинает ощущаться.
— Но почему?
— Ох, Пит, — вздохнул Палмер, — я думал, что маклер — это ты. — Он прервал разговор и, все еще не обращая внимания на звонок Бэркхардта, ответил на другой городской звонок.
— Мистер Моллетт, сэр.
— Соедините. — Палмер полез в карман за карточкой с планом. — Джордж, вы дозвонились?
— Да, хоть это было не легко. Бедный парень в конце концов бросил трубку.
— Почему «бедный парень»?
— Он так нервничал, что мне его даже жаль стало.
— Тим Карви нервничал? Из-за Гаусса?
— Из-за чего же еще? Ему нечего было сообщить для печати.
Он сказал, что через несколько часов наше вашингтонское бюро получит документы для печати, касающиеся этого события. И потом он бросил трубку, не дослушав следующего вопроса.
— Ужасно!
— По-вашему, будучи крупным налогоплательщиком, вы имеете право затевать ссоры с государственными служащими?
— Тиму платят за то, чтобы он нервничал. И я ужасно доволен, что его агентство сделает официальное заявление по этому вопросу. Вот тогда вы и получите вашу статью, преподнесенную вам на блюдечке.