Банкир
Шрифт:
— Я их просила не заваривать такой крепкий кофе, — сказала она неожиданно. — Мы, правда, оба любим черный кофе без сливок, но этот уже похож на густые чернила. — И затем, не делая никакой логической паузы, спросила:
— О каких это неприятностях ты говорил, дорогой?
— О крупных, разумеется. Таких, как слишком крепкий кофе, и тому подобных.
Она не очень громко, но все же достаточно красноречиво стукнула донышком своей чашки о блюдце.
— Ну, в чем я опять провинилась? — спросила она.
— Провинилась? — отозвался Палмер нарочито безразличным тоном. — Ни в чем.
— Что-то
Почему это она никак не выберет времени, чтобы с утра немного подвести глаза. Не успевает он уйти из дому, как она тут же начинает красить ресницы и накладывает тон на верхние веки, после чего глаза становятся гораздо выразительней. Если она способна делать это ради мастера и рабочих, перестраивающих их дом, ради швейцаров и горничных отеля и всех тех случайных людей, которых встречает днем, то почему же она не может сделать этого для собственного мужа, которого так мало видит?
— Не запачкан ли у меня лоб, что ты так на него смотришь, дорогой? — спросила Эдис.
— Нет. Прости, я просто задумался, — ответил он и быстро допил остатки кофе. — Как продвигаются столярные работы в доме?
— Говорят, что на две недели задерживается доставка фанеры. Все еще не получено разрешение на решетку фасада. По этому поводу в строительных законах существует какая-то неясность, — ответила Эдис.
— А что говорит архитектор?
— Утверждает, что в Детройте и Кливленде это разрешается делать.
— Ну, это уже легче, — резко бросил Палмер, вставая из-за стола. — Я еще позвоню Фисту в «Эмпайр плейвуд». Они проводят через нас свои банковские операции. Мак Бернс со своими обширными связями, вероятно, тоже может быть полезен в этом деле.
Эдис подлила себе в чашку еще немного черного кофе и задумчиво пила его маленькими глотками. — Интересно, есть ли на свете такие дела, каких этот белокурый Мак Бернс не в состоянии уладить?
Палмер уже уходил, но остановился и повернулся к ней. Утреннее солнце, светившее из окна за спиной Эдис, образовало вокруг ее головы как бы нимб из ее тонких золотистых волос.
— Для меня, дорогая, он сделает все. Но весь вопрос в том, что, черт побери, до сих пор он сделал для ЮБТК?
— Во всяком случае, он добился, чтобы наших детей приняли в школу Бентли после того, как давно прекратили прием на этот год, — возразила Эдис.
— Ну, это простейшая вещь для Бернса. К сожалению, ЮБТК держит его не для такого рода любезностей.
— Однако не стоит все же недооценивать эти любезности, — сказала Эдис. — Банк тоже заинтересован в том, чтобы дети первого вице-президента получили хорошее образование.
— Да, но не слишком ли дорого обходятся банку такие любезности? Насколько мне известно, он получает что-то около пятидесяти тысяч долларов в год, — бросил Палмер.
— И это все, что вы ему платите?
— Да, плюс представительские расходы.
— Но, дорогой, это ведь очень мало. Подумать только, что он нашел подрядчика, который за месяц сделал всю работу…
Взглянув на часы, Палмер обнаружил, что уже половина девятого. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Одна из шестидесяти машин банка, изготовленных по особому заказу, ожидала своего пассажира, стоя во втором ряду автомобилей у тротуара рядом с входом в их отель.
— Эдис, —
— У меня превосходное чувство юмора! — крикнула она ему вдогонку.
Он взял зонт и шляпу из стенного шкафа в передней.
— Почему же ты не улыбнешься, когда говоришь такие вещи?
— А я иногда улыбаюсь, — сказала Эдис, идя за ним с чашкой недопитого кофе в руке.
Свободной рукой она поправила ему галстук. Убежденный, что завязал его вполне симметрично, Палмер твердо решил, как только сядет в машину, снова подвинуть узел галстука на место. В Чикаго можно было иногда забывать об этом, но здесь, в Нью-Йорке, такая небрежность была недопустима. Крепко целуя Эдис на прощание в щеку, Палмер сознавал, что пытается компенсировать отсутствие теплоты чисто механической интенсивностью действия. — Каковы наши планы на сегодня? — спросил он.
— Вечером идем смотреть пьесу Осборна.
Совершенно непроизвольно Палмер изобразил подражание звуку подступающей к горлу тошноты — излюбленный прием Джерри. — Обедаем в гостях?
— Да, так сейчас проще, — невозмутимо ответила Эдис.
— Я задержусь, и мне придется пожелать детям спокойной ночи по телефону.
— Боюсь, что именно так и будет, дорогой, — сказала она. — Всего хорошего.
— Пока.
Спускаясь вниз в лифте, Палмер живо представил себе, как Эдис, сидя в своем будуаре, педантично подкрашивает ресницы и особенно тщательно верхние веки. Он, вероятно, все же несправедлив к ней. Впрочем, все-таки он прав. Придя к этому выводу, Палмер уселся на заднее сиденье автомобиля, ожидавшего его у входа в гостиницу. Швейцар ловко захлопнул за ним дверцу автомобиля, и Палмер с удовлетворением отметил приятный звук каким-то особым образом щелкнувшего замка машины. Автомобиль уже отъехал от тротуара, а швейцар все еще стоял с поднятой рукой, и этот приветственный жест напоминал нечто среднее между приветствием, предписанным в американской армии, и дружеским салютом захмелевшего французского солдата.
— Доброе утро, сэр, — проговорил шофер.
Тембр большой машины — вот что теперь самое важное в защелкивающихся замках у дверцы автомобиля. Вставляющиеся сейчас в автомобильные замки приспособления так и назывались «тембром большой машины». Теперь эти приспособления вставляются даже в замки рядовых машин — «форда», «шевроле» и «плимута», и люди покупают эти машины только потому, что их дверцы, захлопываясь, издают точно такой же звук, как большие и дорогие автомобили. Боже, до чего же мы дошли, подумал Палмер.
— Доброе утро, — повторил шофер уже тихим глосом, не желая быть навязчивым на случай, если Палмер расслышал его первое приветствие и лишь дурное расположение духа помешало ему ответить.
— Доброе утро, Джимми.
Очистившееся от облаков небо посылало на землю косые золотистые снопы лучей октябрьского солнца, перебрасывая через улицы большие и теплые коричневые тени.
Утро было поистине чудесное, и Палмеру вдруг страшно захотелось почувствовать в себе хотя бы частичку воодушевления, чтобы его хоть немного взволновало сияющее великолепие этого утра, но он тут же подумал, что это не имеет решительно никакого значения.