Барбаросса
Шрифт:
– Я хочу видеть лейтенанта Штрахвица, – сказал Паулюс, отводя глаза. – Будьте любезны вызвать его по связи.
– Это четырнадцатый танковый корпус Виттерсгейма? Сейчас свяжусь с ним, но батальон Штрахвица на месте ли?..
Артур Шмидт, поигрывая своим чертиком, не сводил вожделенных глаз с пухлых колен девицы.
– Зачем вам эта старина Штрахвиц? – спросил он Паулюса.
– Он тот самый человек, который еще в августе четырнадцатого года выходил со своей кавалерией в предместья Парижа, а теперь Штрахвиц первым в моей армии увидит Волгу…
Наступая, 6-я
– Их можно понять, – говорил Паулюс. – Они тащатся за мною не ради победы, а лишь для того, чтобы их дуче набрал побольше акций для мирной конференции после раздела побежденной России. Сам Итало Гарибольди говорил мне – чем плохо, если Италия получит Крым или порт Батуми?..
От русских мальчишек итальянцы усвоили одно русское слово «тикай», вкладывая в него особый смысл. «Тикай!» – это звучало почти паролем для них, вовлеченных в эту бойню, для них ненужную, из которой рано или поздно им предстоит «тикать». Итальянцы равнодушно обеспечивали 6-ю армию на флангах, равнодушно «тикали» по закуткам станиц и хуторов, всегда готовые закончить войну в русском плену…
Паулюс, закурив сигарету, прослушал длинную пулеметную очередь, пущенную кем-то наугад – во тьму быстро густеющей русской ночи, давящей и угнетавшей его безысходно.
– Почти музыкальное стаккато, – сказал он Шмидту, – и, судя по разрывам в очереди, пулемет итальянский… с перебоями от перекосов ленты. Я устал, Шмидт, и удаляюсь к себе.
Он все чаще уединялся в своем личном автобусе, где был отдельный туалет с душем и зеркалами, а в спальню вела раздвижная дверь, как в купе международных вагонов. Здесь, почти в домашней обстановке, среди гардин и портьер, тихо шелестящих, Паулюс выслушал вечерний доклад квартирмейстера фон Кутновски, который сообщил о пополнении армии из числа резервов, присланных из тылов.
– Безобразно ведут себя те солдаты, что осенью прошлого года были отпущены по домам и теперь вторично мобилизованы. Вояки они хорошие, но с большими амбициями, а медали «за отмороженное мясо» не позволяют наказывать их слишком жестоко…
– Благодарю, – тихо ответил Паулюс. – Меня сейчас волнует даже не усиление моей армии, а ослабление противника. По сводкам абвера, укомплектованность русских дивизий крайне низкая, и в скором времени, смею полагать, опустится до критической цифры… из-за невосполнимых потерь!
Паулюс был прав. Еще со времен Сталина наши историки взахлеб писали о небывалом росте технической «мощи» Красной Армии в этот период, но я что-то нигде этого возрастания не обнаружил. Время залихватского вранья прошло, и теперь не надо скрывать, что иные наши дивизии лучше было называть «батальонами». Еременко ведь лучше историков знал положение на фронте, и писал-то он честно: наши танковые армии только назывались «танковыми», но состояли из стрелковых дивизий. Отсюда и выводы – для тех, кто будет спрашивать: почему мы отступали?
Известны слова Чуйкова об этом времени:
– Если американцы говорят, что «время – деньги», то мы, русские, сейчас говорим иначе: «Время – это кровь…»
Пора уж напомнить о чувстве патриотизма, чувстве не всегда философски осмысленном в нашем простом народе, но зато ставшем традиционным, полученном нами с теми природными генами, что передали нам по наследству наши достославные предки, веками не выпускавшие из рук мечей и луков. Россия волею ее самозваных вождей называлась «страной победившего социализма», но летом 1942 года снова поднялась из-за лесов и болот именно мать-Россия, поруганная и обесчещенная сначала нашими златоустами-подлецами, помешанными на путанице ребус-кроссвордов марксизма-ленинизма, а потом униженная и победами немцев. Никогда мы, русские, еще так не любили свое Отечество!..
Примеры? Да сколько угодно! Пожалуйста, вот вам один.
На шинели убитого генерала В. А. Глазкова, которая ныне хранится в Музее обороны Сталинграда, вы можете насчитать более 160 пулевых и осколочных пробоин.
Мало вам, что ли? Вот так и воевали…
………………………………………………………………………………………
Наверное, попадет мне от критиков за эту фразу: мне кажется, я уяснил, что битва на путях к Сталинграду нами была уже проиграна , и теперь мы могли выиграть только битву в самом Сталинграде. Это мое авторское убеждение, и скрывать его не желаю. Впрочем, генерал Еременко, лучше меня знавший обстановку, тоже признавал в своих мемуарах, что в Сталинграде «чувствовалась некоторая растерянность; если откровенно сказать, вполне реальной была и возможность захвата города противником…».
Андрея Ивановича бесило, когда наша печать высокопарно объявляла… Сталинград «крепостью», было противно узнавать, что немецкая пропаганда сравнивала Сталинград с неприступным «Верденом», который предстоит штурмовать.
– Да какой там Верден, какая там крепость! – возмущался Еременко. – Дай-то Бог в траншеях отсидеться, а коли драка на улицах начнется, так бои в городе – это один из сложнейших видов сражения… Чуянов, конечно, мужик толковый, но тут и с семью пядями в нашем бардаке не разберешься!
Сколько собралось тогда в Сталинграде народу, местных и пришлых, никто не ведал, но кормить людей стало нечем – даже по карточкам не всех отоваривали. Работяги, конечно, догадывались, что фронт уже рядом, люди стали неразговорчивы, их лица поблекли от усталости и недоедания, каждый хранил в сердце тревогу по своим близким, в трамваях судачили:
– Вот едем на завод, а домой-то вечером возвертаться ажно душа замирает – не знаешь, цел ли твой дом?
– Павлуха-то Синяков, слыхали? Вчера от жены клочок ее платья нашел. А домишко – как корова языком слизнула.