Барбаросса
Шрифт:
– Интересно, что еще могут изобрести эти варвары?
Йодль ответил фюреру, что, судя по всему, вермахту зимы не миновать, а в арсеналах России издавна затаилось могучее и страшное оружие, способное решать стратегические задачи.
– Не пугайте меня, Йодль, что вы имеете в виду?
– Мой фюрер, это страшилище… валенки.
– Вы шутите, Йодль?
– Шучу. Но мне вспомнилось, что в армии Наполеона уцелели лишь те шутники, которые обзавелись валенками…
Кейтель вмешался в разговор, сказав, что валенок не понадобится, ибо зимою вермахт будет топить печки в московских квартирах, зато страшнее морозов русское бездорожье…
– Грязи обычно там по колено, но иногда и до пояса…
Этот разговор возник
– С транспортом ужасно! Колеса на русском фронте обматывают цепями, а где нет цепей, их обкручивают веревками. Наконец, от шин остаются лохмотья, а где Германия отыщет столько резины? Остался лишь эрзац «буна», но его производство обходится нам дороже, нежели покупка чистого каучука… У тебя что, Эрих?
Фельгиббель сказал, что его радиоперехват подтвердился:
– Сталин все-таки прогнал Буденного с Юго-Западного направления, заместив его из «Центра» маршалом Тимошенко.
– Мой зять барон Кутченбах недавно сообщил мне русскую поговорку: что в лоб, что по лбу – одинаково… Эта рокировка Сталину не поможет. – Паулюс огорошил приятеля другой новостью: – Генерал Шоберт, командующий войсками в Крыму, посадил свой «фюзелер-шторх» прямо на минное поле и разорван в куски. Теперь на штурм Севастополя мы переставляем Манштейна из группы фон Лееба, что бьется под Ленинградом. – Паулюс с улыбкой напомнил Фельгиббелю о своем дне рождения 23 сентября. – Встретимся, как всегда, в старом уютном «Тэпфере». Не забывай, Эрих, что моя Коко всегда любила с тобой танцевать.
– С меня коробка марципанов, – обещал Фельгиббель.
Эрих Фельгиббель был яростным ненавистником Гитлера, но с Паулюсом всегда оставался откровенен, считая его порядочным человеком, и сейчас, рассказав очередной анекдот о фюрере, генерал от радиоперехвата выслушал признание Паулюса.
– Вот! – показал Паулюс на сейф в глубине кабинета. – Я уже заложил туда свой проспект о том, что ожидает вермахт в России. С ним ознакомлен только Франц Гальдер. Но он велел мне спрятать его подальше и никому не показывать… Мой план «Барбаросса» был хорош лишь до того момента, пока армия наступала, совершенствуя методы танковых «ножниц». Но план, мною составленный, учитывал только начальный и обязательно победный вариант войны, а теперь, когда выяснилось, что блицкриг не выкатил нас на меридиан Архангельск – Астрахань, план «Барбаросса» стал бумажкой, а впереди вермахт ожидает затяжная война…
В это время (или чуть позже) из инспекционной поездки по Восточному фронту вернулся генерал Артур Нёбе, начальник уголовной полиции, который по долгу службы был связан с гестапо. Вот именно в гестапо и были зафиксированы его вещие слова: «Мы не только проиграем войну. На сей раз мы потерпим настоящее военное поражение – в этом у меня нет никаких сомнений…» Оба они, и Фельгиббель и этот Нёбе, думали одинаково, что спасти Германию сейчас может только одно: если Гитлер найдет отмычки к сердцу Сталина, чтобы с ним примириться. И это даже странно, ибо 7 октября 1941 года Сталин – не постыдившись присутствия Г. К. Жукова, нервно указывал Лаврентию, чтобы его агентура нащупала способы установить условия мира с Германией.
Эрих Фельгиббель и Артур Нёбе будут повешены. Гитлером!
…Вермахт уже накатывался на Москву.
………………………………………………………………………………………
При устранении Буденного заодно досталось и работникам Генштаба. «Сталин упрекал нас в том, что мы, как и Буденный, пошли по линии наименьшего сопротивления: вместо того чтобы бить врага, стремимся уйти от него», – с явной горечью вспоминал об этом времени наш прославленный маршал А. М. Василевский.
Сталин доверил Юго-Западный фронт маршалу Тимошенко,
– Не ослабляя движения на Харьков, – предупредил он…
Манштейн уже откатился к югу, чтобы штурмовать Севастополь, но армия фельдмаршала фон Лееба вдруг взяла Шлиссельбург, отсекая Ленинград от страны, и город оказался в кольце блокады. Чтобы спасти Ленинград от гибели и вымирания, срочно формировалась 2-я ударная армия; командовать ею стал некий генерал Г. Г. Соколов, заместитель Берии, который и выдвинул своего подручного в командующие. Соколов, вскормленный в палаческих застенках своего любезного шефа, сразу издал по армии приказ, который тебе, читатель, советую прочесть:
«Хождение, как ползание мух осенью, отменяю и приказываю впредь в армии ходить так: военный шаг – аршин, вот им и ходить, ускоренный – полтора аршина, вот так и нажимать. С едой у нас не ладен порядок… На войне порядок такой: завтрак – затемно, перед рассветом, а обед – затемно, вечером. Днем удастся хлебца или сухарь пожевать – вот и хорошо, а нет – и на том спасибо… Бабами рязанскими не наряжаться, быть молодцами и морозу не поддаваться. Уши и руки растирай снегом…»
Прочли? Теперь понятно, каким кретинам доверяли сотни тысяч жизней наших дедов и отцов, и, надеюсь, читателю ясно, какие «полководцы» рождались в тиши кабинетов главного палача русского народа. Впрочем, Сталин любовно пестовал именно эту 2-ю ударную, не раз посылая в нее своих любимцев – Ворошилова, Маленкова и… Мехлиса, который любил стрелять налево и направо (в своих, конечно!). Только под конец 1941 года, когда убедились, что Г. Г. Соколову место в доме для умалишенных, командовать армией прислали генерала Власова, того самого, что тоже ходил в любимцах Сталина. Трагедия 2-й ударной армии известна, и лишь в наше время местные следопыты начали сбор ее костей – для братского захоронения…
Иосиф Виссарионович звонил на фронт И. С. Коневу:
– Товарищ Конев, а почему вы палкой деретесь? Лучше под трибунал и расстрелять человека, но нельзя же его оскорблять.
Иван Степанович Конев потом говорил друзьям:
– Так я же ему не Мехлис, который сначала убьет человека, потом уже приговор подписывает. А я – да, палкой! Искал тут своего особиста. Туда-сюда – нету, пропал. Гляжу, а он в землянке – водку хлещет с бабами. Так что же мне, стрелять в него? Схватил дрын и этим дрыном его, а бабы – какая куда…
Осень. Дороги уже развезло. Не знаю, насколько это справедливо, но говорят, что была у нас такая злокозненная теория: не заводить в России хороших дорог, чтобы любой завоеватель застрял в непролазной грязище, утопая до самого пупа в слякоти, и …«сим победиши»! Если же подобная теория и существовала, то авторы ее не учли того, что бездорожье – палка о двух концах: одним концом она бьет по врагу, а другим достается тебе же. Осенью сорок первого мы нахлебались горя со своими дорогами. Грязь – ладно, но грязь такая, что не пройти и не проехать. От этого зависела порой обстановка на фронтах, алчно пожиравших тонны боеприпасов, а бездорожье часто ставило наши войска в бедственное, иногда и в крайнее положение. Может, не сдали бы мы Орел и Курск, если бы наши грузовики не утонули в грязи… Офицеры тыловой службы доложили Сталину, что пора заводить конные обозы, и он подписал приказ.