Барбаросса
Шрифт:
– Кажется, здесь Наполеон не ночевал, не закусывал и не заводил скороспелых шашней с полтавскими дамами. Так что мне в этом городе никакие исторические аналогии не угрожают.
Фердинанд Гейм оказался совсем лишенным чувства юмора.
– Да, – отвечал он, – зато здесь бывал шведский король Карл XII, и Полтава перегружена памятниками в честь той самой битвы, которая отбросила короля к Вендорам.
– Любопытно их осмотреть, – сказал Паулюс…
Они прибыли в штаб-квартиру, занимавшую здание какого-то техникума. Начальником офицерского казино в Полтаве оказался
– С чего начнем? – спросил он весело.
– С картофельных оладий, – сказал Паулюс.
– И только? Мы же богатые люди.
– Богатые? Тогда с луковой подливкой…
Квартирмейстер фон Кутновски предъявил сводку о состоянии 6-й армии, и она выглядела весьма утешительно. В составе армии числились одиннадцать пехотных дивизий, 213-я охранная, танковую группу Паулюса составляли сразу пять мощных панцер-дивизий, а также моторизованные (в том числе и отборные дивизии СС – «Викинг» и «Адольф Гитлер»).
– Замечательно, Кутновски, – сказал Паулюс. – Скоро следует ожидать еще и маршевых пополнений из Франции.
– Ах, «парижане»! Они там избаловались в Европе и, попадая на русский фронт, сразу скисают…
В оперативном отделе штаба уже были развернуты карты, оперативники кратко и четко ввели Паулюса в обстановку на фронте, заодно утешив его тем, что места прорыва русскими войсками сразу же заполняются из резерва.
– Количество русских дивизий у маршала Тимошенко не должно настораживать, – докладывали они, – ибо в русских дивизиях едва наберется пять-шесть тысяч человек, бывает и намного меньше, тогда как полнокровная германская дивизия насчитывает до пятнадцати тысяч солдат.
– Благодарю. Я доволен, – отвечал Паулюс. В казино он напомнил Кутченбаху о соблюдении должной субординации. – Хотя вы и зять мне, но обедать впредь станете от меня отдельно.
– Ладно, – по-русски отозвался зондерфюрер…
Подле Паулюса обедал генерал-майор Мартин Латтман, командир 389-й пехотной дивизии, и Паулюс дружески ему улыбнулся.
– Мы с вами уже встречались. Помните, это было в доме фельдмаршала Эрвина Витцлебена… вы не забыли?
– Да, в лучшие времена, господин генерал-лейтенант. Я тогда закрывал телефон подушкой, чтобы гестапо нас не подслушало.
– Значит, времена не были лучшими, Латтман.
– Они стали еще хуже, – кивнул Латтман. – Хотя здесь, в условиях фронта, мы говорим более откровенно, нежели в тылу.
– Как тут дела с партизанами? – спросил Паулюс.
Морозы на Украине держались сильные, и Латтман сказал, что только теперь в армию стали поступать каталитные печи для разогрева моторов, в радиаторы стали заливать глизантин – незамерзающую жидкость. А партизаны бросают в бензобаки немецких машин кусочек сахару, и этого бывает вполне достаточно, чтобы в пути машина остановилась «по неизвестным причинам» – никаких следов диверсии не остается.
– Советы, – заключил Латтман, – сдали нам свою территорию только в тактическом плане, оставляя ее в сфере
Командиры дивизий были заняты делами на фронте. Паулюсу в Полтаве представились лишь командиры корпусов. Он объявил генералам, чтобы впредь борьба с партизанами не превращалась в репрессии над мирным населением:
– Мой предшественник Рейхенау слишком категорично разумел правовые нормы своего поведения. При мне этого не будет. Статья сорок седьмая военного кодекса от 1872 года сохранила свой смысл и в новых условиях: выполнение преступного приказа уже само по себе является преступлением…
Его пожелал видеть генерал-полковник Вальтер Хейтц, командир 8-го армейского корпуса («…выступающая нижняя челюсть, – описывал этого человека Адам, – придавала его узкому лицу какое-то жестокое выражение»). Хейтц был взбешен.
– Не понимаю! – заявил он. – Приказ Рейхенау одобрен лично фюрером, который повелел разослать его в копиях по всем частям вермахта, как общее руководство к действию в условиях Восточного фронта. Отвергая этот приказ Рейхенау, – сказал Хейтц, – вы… вы впадаете в опасную крайность.
– Приказ Рейхенау в силе, – тихо добавил Гейм.
Пришло время проверки совести Паулюса. Он сказал, что в Семилетнюю войну генерал фон Марвитц отказался исполнить звериный приказ короля Фридриха Великого, и на могиле Марвитца в святости сохранилась надпись: «Избрал немилость там, где повиновение не приносило ему чести…»
– Может быть, – сказал Паулюс Хейтцу, – приказ Рейхенау останется руководством для всего вермахта, но только не для Шестой армии. О том же, что творится вне сферы действия моей армии, я знать не знаю. Это меня не касается… Впредь, – распорядился он, – вешать так называемых партизан ЗАПРЕЩАЮ!
Ему было приятно, что вечером его навестил генерал Отто Корфес, благодаривший Паулюса за отмену приказа Рейхенау:
– Покойный любил убивать людей, веселясь, когда они падали в ямы трупами, и такие казни у Рейхенау превращались в загородные пикники – с очередной выпивкой…
Корфес был уже в летах. Рано облысевший, только над ушами еще росли волосы, он имел крупный нос и крепкий подбородок, выдававший в нем волевого человека. (Конечно, ему, генералу вермахта, не дано было знать, что со временем он станет видным историком, а его труды будут печататься в московской прессе.) Паулюс, испытывая симпатию к Корфесу, сказал, что немало удивлен жестокостью Рейхенау и даже не понимает причин, которые вызвали появление этих бесчеловечных приказов.
– Не забывайте, – напомнил Корфес, – что великая германская литература начиналась с «Разбойников» Шиллера. Так уж сложилась наша история, что с первых Гогенцоллернов, осевших в бранденбургской марке, нас, германцев, приучали к насилию, воспитывая в немцах превосходство над другими народами. Даже когда у нас не было штанов, чтобы прикрыть свои задницы, мы задирали нос перед всем миром. Но из прошлого «бедного Михеля», над которым потешался весь мир, Гитлер превратил нас в «проклятого Фрица», ставшего пугалом для человечества…