Барин-Шабарин 9
Шрифт:
— Конечно, — ответил я. — Рабочие, купцы, чиновники — все пользуются. Дешево, быстро, удобно.
Пальмерстон хмыкнул:
— В Лондоне такое еще лет десять не появится.
Я промолчал. Десять? Вряд ли! Пусть еще накинут с десяток.
Гостиница поразила британцы еще больше. Лифт, поднявший нас на пятый этаж без единого усилия со стороны лакеев, вызвал у герцога нервный смешок.
— Вы что, совсем перестали пользоваться лестницами?
— Зачем, если есть более удобный способ? — подыграл я ему.
Номера, предназначенные для высоких
— Боже правый, — прошептал Веллингтон, опускаясь в кресло. — Это…
— Прогресс, — закончил я за него.
— Теперь я начинаю думать, что сообщения в газетах о запуске ракеты в мировой эфир — не утка.
Когда гости разошлись по своим апартаментам, а я вернулся домой, то не смог отказать себе еще в одном удовольствии, полюбоваться вечерним городом с балкона.Город озарялся тысячами огней — не тусклых масляных фонарей, а ярких, чистых, электрических. Где-то вдалеке мерно гудел трамвай, с Невы доносился гудок парохода. Завтра начнутся переговоры. И теперь, глядя на этот новый Петербург, я знал — у них даже нет шанса диктовать нам условия.
Они приехали в страну будущего. И будущее это было русским.
Ледяное крошево хрустело под форштевнем «Ермака», как раздавленные стеклянные бусы. Громадный яйцеобразный корпус ледокола не столько ломал лед, сколько выталкивал его на поверхность, заставляя трескаться под собственной тяжестью. За кормой, на туго натянутом тросе, «Святая Мария» покорно следовала за своим спасителем, ее изглоданные льдом борта поскрипывали, будто вздыхали с облегчением.
Иволгин стоял на мостике барка, кутаясь в меха, и смотрел вперед — туда, где черный силуэт «Ермака» рассекал белую пустыню. Оттуда, сквозь вой ветра, доносилось ровное, уверенное гудение машин — не хриплое пыхтение старой паровой «Марии», а мощный, почти живой гул новой эпохи.
— Вашбродь!
К нему подошел боцман Бучма, лицо которого, обветренное до черноты, теперь светилось странной смесью изумления и почти суеверного страха.
— Матросы бают… ляктричество это само воду греет. Без дров и угля!
— Примерно так, — коротко кивнул Иволгин.
Он понимал старого боцмана, ибо и сам еще не до конца верил в то, что происходило вокруг. Всего неделю назад они, замерзшие, изможденные, готовые к гибели, увидели на горизонте дымок. Подумали — мираж или враг, но это оказался «Ермак», посланный искать их всесильным канцлером Шабариным.
Теперь же, когда первое потрясение прошло, Григорий Васильевич ловил себя на мысли, что испытывает не только благодарность, но и… досаду. Как так? Всего несколько лет — и мир перевернулся. А он, Иволгин, вынуждено оставался в стороне.
Он вспомнил первый вечер, проведенный в кают-компании «Ермака», где пахло кофе и свежим хлебом. Не сухарями из гнилой муки — настоящим, мягким, теплым
Егоров разливал по чашкам ароматную жидкость из медного самоподогревающегося сосуда с крантиком.
— Ваш отец, Григорий Васильевич, до сих пор в Сенате пытается доказать, что Шабарин ведет Россию к пропасти. Что все эти машины — от лукавого.
— Отец всегда был консерватором, — сухо ответил Иволгин.
— Консерватором? — Егоров усмехнулся. — Он называет канцлера «Антихристом в мундире». Говорит, что электричество — это «адское пламя», а паровые турбины — «пыхтящие бесы».
Иволгин сжал пальцы вокруг чашки. Он помнил последнее письмо от отца, полное ярости. Среди уютных домашних новостей, прорвались такие слова:
«Ты там, во льдах, еще не видишь, что творят в Петербурге! Страну отдали на откуп инженерам и выскочкам из мелкопоместных! Исконное наше право владеть мужиками отнимают!»
И сидя в теплой, освещенной мягким электрическим светом каюте, слушая тихий гул машин под ногами, Григорий Васильевич понимал: отец и ему подобные проиграли.
— А что… государь? — спросил он тогда.
Егоров задумался.
— Государь… мудр. Он понял, что времена меняются. И выбрал того, кто эти перемены возглавит.
Ночью Иволгин вышел на палубу «Святой Марии».Ледяной ветер бил в лицо, но теперь он знал — внизу, в кубрике, тепло. Не от чадящей печурки, а от ровного, невидимого жара электрических нагревателей, которые «Ермак» передал на борт барка.
Капитан старого корабля посмотрел на небо. Северное сияние колыхалось, как занавес перед сценой нового мира. Онвдруг осознал, что больше не хочет возвращаться в старый Петербург — в тот, где его отец и его соратники все еще спорили о «прелестях старины». Он хотел увидеть новую Россию, ту, что уже родилась, ту, что вела их сейчас сквозь льды.
На следующий день Иволгин снова поднялся на борт «Ермака». В ходовой рубке не было привычного штурвала — вместо него стояли странные рычаги и медные циферблаты, а в углу мерцала стеклянная трубка с голубоватым свечением.
— Это навигационный телеграф, — пояснил Егоров. — Принимает сигналы с береговых станций. Даже сквозь шторм.
— И это… работает?
— Как часы.
Иволгин молча осматривал прибор. Еще вчера это казалось бы ему колдовством.
— Что с вашими учеными? — спросил Егоров. — Говорят, они не хотят возвращаться.
— Не хотят, — кивнул Иволгин. — Они уже называют «Ермак» «плавучей лабораторией». Хотят изучать Арктику с его помощью.
Егоров ухмыльнулся.
— Значит, у Алексея Петровича будет еще одна научная экспедиция на счету.
В кают-компании, где висели два портрета: государя императора Александра II и канцлера Шабарина, Иволгин долго смотрел на лицо последнего. Холодные глаза, твердый подбородок, легкая усмешка в уголках губ.
— Вы с ним знакомы? — спросил Егоров.
— Да, но тогда он был немного другим.