Барракуда
Шрифт:
– А тебе не пришло в голову открутить колесики?
– Пришло. Но ведь это не моя мебель!
– Излишнее уважение к чужой собственности. Надо снять колесики, иначе на таких койках-самоходках ты объедешь весь Париж, и квартиры кончатся.
Мы перенесли шоколадную красавицу на мою постель, потому что это было единственное свободное место после того, как ко мне подселили их кровать. Девушка сделала себе из простыни эффектный бурнус, а мы тем временем перегнали никелированный катафалк на прежнее место, попутно лишив его самоходных свойств. Наутро
Так мы познакомились со шведом и со временем сделали из переборки что-то вроде японской раздвижной стены. Дыра послужила международному общению в теплой и дружественной атмосфере. Убирая переборку, мы превращали наши комнатушки в залу для приема гостей, а возможность быстро и незаметно оказаться у соседа была незаменима, если кто-то из нас страдал безденежьем и квартирными долгами.
Свен вообще-то был при деньгах, но никогда не платил за квартиру. Раз в несколько месяцев к нему приезжал кто-нибудь из родни, им-то он и предоставлял печься о своем жилище, неизменно повторяя одни и те же слова:
– Хотите сделать мне приятное? – Родственники, как правило, хотели. – Так заплатите за мою квартиру! – И родственники платили.
Только однажды какой-то выродок не захотел платить. Он оказался о-о-очень дальним родственником.
Иностранцам, которые учатся во Франции, позволено работать, но трудно найти работу, которая не противоречит расписанию лекций в университете. Благодаря Свену я получал работу в бистро – два раза в неделю мыл посуду и убирал помещения. Никого не касалось, в каком часу ночи я приду, главное – чтобы в шесть утра забегаловка блестела.
Контракт с хозяином возобновлялся раз в году. Поскольку шведу не надо было работать каждую ночь, да он и не рвался, Свен поделил работу между мной и Отокаром, македонцем, который учился на отделении романской филологии и не получал помощи из дому.
Этер прибился к нам, приходил часто, иногда ночевал. Ключи мы оставляли под соломенным ковриком, он всегда мог войти и часто этим пользовался. К себе он не приглашал. Этер не объяснял почему, но создавалось впечатление, что свой дом он считал последним местом, где можно общаться с людьми и вообще жить.
Иногда Этер пропадал из виду, не говоря ни слова, и так же неожиданно возвращался. Мы не спрашивали, где его носило, как не спрашивали никого из наших. Мы не терпели любопытства, нас не удивляли странности – их столько было в Париже!
– Ты не мог бы поехать со мной в Швейцарию? – Этер заявился в неприлично ранний час и вытащил меня из постели.
– «В кантоне Грисон, должно быть, уже выпал снег, в Давос съезжаются лыжники». – Пусть заспанный, но я всегда эрудит.
Никогда не видел этой страны, не ощущал трепета, изучая географию, но меня неизменно зачаровывали названия, прочувствованные с книгой Томаса Манна.
– У меня есть дела в Лаго-Маджоре.
Эх, какой смысл метать бисер перед свиньями! Занятый собственными делами, Этер не обратил ни малейшего внимания
– Когда ты хочешь ехать?
– Сейчас. Там Артур, мой брат. Вчера я узнал о его существовании.
– Тогда вперед!
Еще до полудня мы приземлились в Локарно. Арендовали автомобиль и двинулись в сторону итальянской границы, дальше дорога сворачивала в горы. Серпантин вился все выше по склону горы, пока не привел на плато, откуда вверх поднимался только фуникулер. Мы вышли на конечной остановке на зеленом плоскогорье. Перед нами среди альпийского леса лежала колония стеклянных павильонов.
– Санаторий? – догадался я.
– Да. Он, говорят, слишком породистый и оттого не в себе, – неуверенно усмехнулся Этер.
Но все оказалось значительно хуже.
С неподвижной, плохо вылепленной физиономии смотрели мутные глаза, кляксы цвета мазута, совершенно невыразительные. Над ними высился массивный непропорциональный лоб. Темные волосы старательно подстрижены, чтобы сгладить несовершенство пропорций, но в результате казались скальпом, снятым с обычной головы.
Огромное тело, словно вздувшееся тесто, обтянутое поплиновой блузой, лежало в паутине из блестящих трубок. Конструкция играла роль кровати, коляски, шезлонга и кресла. Единственный металлический предмет в комнате, обставленной с большим вкусом, где пол устилал старый персидский ковер.
– Ессе Homo! [8] – прошептал потрясенный Этер.
На ум ему невольно пришли слова из молитвенника бабки, хотя водянистое тело, колышущееся на эластичном матраце, ничем не напоминало распятого Назаретянина. Подобно огромному крабу, он постоянно лежал на солнышке, не чувствуя запахов, звуков и не видя одного из самых прекрасных пейзажей.
– Бедный гомункул!
Лицо Этера кривилось, он боролся со слезами.
Я отвернулся и зашагал к стеклянной стене. Ее огромные секции вращались вокруг оси, открываясь на террасу, уставленную роскошными растениями. За террасой громоздились Альпы.
8
Ессе Homo (лат.) – се человек! Фраза, которую Понтий Пилат произнес при виде Христа.
Их покрывал легкий туман, снежные шапки сверкали на солнце, на склонах росли альпийские ели. Внизу искрилось озеро Лаго-Маджоре с ниткой шоссе по берегу.
Видел ли больной все это? Неизвестно, мог ли он вообще видеть. Быть может, он воспринимал окружающий мир как горсть стеклышек из разбитого калейдоскопа? На мертвом лице не отражалось никаких чувств.
– Брат! – Этер опустился на колени возле колыбели из хромированных трубок, обнял лежащего. – Брат! – шептал он и плакал.
Плакал над обретенным братом, над собой, над своим отцом – чудовищем, которого так страшно покарала судьба, что старшего сына он вынужден прятать, как позор.