Барракуда
Шрифт:
На улочке греческих ресторанчиков, которые открывались после полудня и приглашали гостей всю ночь, витали запахи терпких специй и жареного мяса. Вдоль тротуара открытые окна манили выставленными на подоконниках толстыми косами чеснока и лука, острым перцем и пучками трав.
Улица дорогая, рассчитанная на туристов, которым кажется, что это и есть атмосфера Латинского квартала, а на самом деле – только тоска здешних греков по трактирам Пирея.
– А, это для болванов, – Этер обвел рукой натюрморты витрин и вывески над входами. – Тут туристов ощипывают, как каплунов, да и кормят
В «Ахейском щите» Этера радостно приветствовали, а он заказал устриц и бутылку шабли. Мне стало не по себе.
– Ты, часом, не Рокфеллер инкогнито?
– Нет, хотя мы с ним одной крови. Мы тоже занимаемся нефтью. Можно сказать, у нас большая бензозаправка в выгодной точке.
– Но у меня бензоколонки нет, поэтому закажи попроще, побольше и подешевле.
– Да тут совсем недорого!
– Для меня дорого.
– Но я тебя приглашаю!
– Увы, на такое же ответное приглашение меня не хватит.
– Ничего, на том свете угольками рассчитаемся, – снова сказал он по-польски. – Теперь правильно?
Мы расхохотались и стали пожирать моллюсков. Холодное сухое шабли, вместо того чтобы подчеркивать изысканный вкус деликатесов, вызывало жуткий аппетит. Можно подумать, у нас его не было!
– Кто тебя научил этим словечкам?
– Твой земляк. Последователь Диогена, бездонная бочка. Он вечно страдал от похмелья и требовал «подлечиться». Я ходил за лекарством, случалось, несколько раз за вечер. В него спиртное впитывалось, как в губку.
– Как ты его нашел?
– Меня привела к нему консьержка. Он крепко задолжал за квартиру, и она хотела получить с него долги, не прибегая к грубой силе. Кстати, твои условия?
– Я не даю уроков и денег не беру.
– Твой предшественник брал.
– Но я не мой предшественник.
– Поляки странные люди…
– Странные. Они не делают выводов после знакомства с одним пьяницей и одним студентом. А вообще-то поляки не лучше и не хуже остальных.
– Бизнес есть бизнес. Я буду платить за время, которое ты мне уделишь. Это будет справедливо. Тебе же надо заработать на жизнь, обычное дело. Так или иначе зарабатывают все студенты во всем мире. Почему ты так расточительно хочешь подарить мне свое время? Не понимаю. Время – деньги.
– Зануда ты, мон ами. Не хочу я быть как мой предшественник. Понимаешь, мне, как и большинству моих земляков, кажется, что Бог доверил нам честь польского народа. Иррациональное ощущение, но я чувствую себя в ответе за того пьяницу.
– Потому что бог знает, что про нас подумают! – Этер процитировал моего предшественника. – Напрасно я тебе про него рассказал. Он, кстати, вполне симпатичный алкоголик и кое-чему меня научил.
– Ладно, поговорим о деньгах, когда я тебя чему-нибудь научу.
– Поговорим сейчас. Пятьдесят франков в час – порядок?
– Ты всегда заключаешь такие выгодные сделки?
– По сделкам специализируется мой отец.
Этер не хотел говорить о своем родителе. Он помрачнел и сменил тему. Я не догадался о причинах,
Когда мы немного сблизились, он рассказал о погибших дружбах и неродившихся романах, потому что его положение в обществе действовало на людей как проклятие. Они безжалостно его использовали и доили. Он убегал от них с обидой, презрением, отвращением. Он боялся, что наступит день, когда он примет для себя девиз отца: все имеет свою цену.
А я лучше? Я не чувствую излишней страсти к вещам, прежде всего ценю независимость, и всякое паразитирование мне противно.
Я никогда не задумывался, как выглядит молодой миллионер. Когда я взялся учить Этера, то мало что о нем знал. Студент, каких много в Париже, взбунтовался против мещанства и снобизма богатой семьи, но не настолько, чтобы не пользоваться ее средствами. Мыслящий, поэтому очень одинокий и отзывается на малейшее проявление доброжелательности.
Тогда я жил в старом восьмиэтажном доме, в глубине узкого, как кишка, дворика. На чердаке каморки-берложки.
По другую сторону символической стенки, непрочность которой скрывали обои, квартировал гигантский швед чудовищной силы и несказанной кротости характера. И влюбчивый, как кот. Его богатая любовная жизнь противоречила слухам о холодности мужчин северных краев.
Молодой златокудрый викинг с синими васильками глаз и телом гладиатора обожал не без взаимности женщин Востока, смуглых и совершенно черноволосых.
Впоследствии он женился на марокканке, хрупкой и тонкой, как фарфоровая статуэтка. У них двое черноволосых детишек с голубыми глазами и кожей цвета персика. С тех парижских лет мы не потеряли друг друга из виду.
Тогда, в Париже, ничего не зная друг о друге, мы почти одновременно въехали в соседние клетушки чердака. Ночью меня разбудил металлический визг, назойливо вгрызающийся в уши.
В первое мгновение я не мог понять, почему не в силах выбраться из постели. Когда же зажег свет и выкопался из-под руин картона и рваных обоев, то обнаружил припаркованное рядом ложе с никелевыми шарами, на нем – прелестную девушку цвета шоколада и белокожего великана, который натягивал исподнее.
– Свен, – представился гигант, прикрыв срам. – Мы соседи, – он показал на дыру, словно надо было объяснять, откуда он тут взялся. Гигант был очень огорчен. – Мошенники! Мало того, что сдают нам клоповники с кошачьим дерьмом на полу, где сто лет не убирали, так еще и стены из бумаги делают!
Его обширное ложе – солидное сооружение, изготовленное в начале столетия, когда еще верили в неизменность мира, – было снабжено колесиками. Игры скандинавского красавца с арабским цветком лотоса превратили лежбище в транспортное средство, чему способствовал легкий наклон пола. Приобретя разгон, кровать протаранила картонную стенку и вкатилась в мое жилище, сломав по пути стул и умывальник.
– Вот за то же самое меня выгнали с предыдущей квартиры, – горько пожаловался викинг и стал собирать остатки стенки.