Барракуда
Шрифт:
Я молчал. Этот тип не настолько глуп, чтобы признаваться, что он родом из Ориля. Это камуфляж.
Из тумана вынырнул дорожный указатель. Я свернул, и мы углубились в лес. Через двести метров кончился асфальт, машина подпрыгнула на первых колдобинах, потом последовало нечто похожее на взрыв – и тишина. «Мотор скис», – подумал я, и последнее слово рассыпалось у меня в голове искрами…
Ветер терзал фонарь – четырехгранную призму, – из фонаря волнами истекал свет. Болезненно поскрипывала цепь в ритме прилива
– Да не шуми так, – буркнул мужской голос. – Чего у тебя ведро так скрипит?
– Ворот покривился, вот и пищит, – извиняющимся тоном отозвался шепелявый женский голос.
Скрежет утих.
– Свежей воды набрать бы надоть.
Никто не отвечает.
– Дык я говорю, свежей водицы надоть, похолоднее.
– И эта холодная.
– Дык как скажете…
Цок-цок-цок – конские копыта. Коня зовут Мерин, так окликнул его мужской голос. Мерин. Только мерин – это же не имя, так называют татарских конников… да нет же, жеребцов. Снова скрип. Сквозь сверлящий звук прорвался голос:
– Да поставь же ты это ведро и перестань вертеться под ногами!
– Вы ж велели холодные мокрессы ему класть, дык я и кладу. Чего вы хочете?
– Чтобы ты села… во-он там… и тихо сидела.
– «Он избавит тебя от сети ловчей, Он спасет от чумы, и дьявольских порчей, и будешь славить Его до конца века по закону-обряду Мелхиседека», – монотонно затянула женщина народное переложение Давидова псалма.
Негромко, но глухой напев и скверная дикция неприятно раздражают слух.
– Замолчи, баба! Молиться можешь, только петь перестань!
– От, значить, и псалмов не позволяют. Дык тогда по четкам молиться буду. По четкам можно?
– Можно. Но тихо!
– С час пройдет, пока он очухается. На кой ты его так шандарахнул, Мерин?
Вроде бы я этот голос уже слышал.
– Damn! Одно вытекает из другого. Зачем ему башку ошеломить, ты мог его без жизни сделать. Я очень не рад такой работе, очень!
– Я думал, он нарочно остановился, чтобы в лес улизнуть. Прости, Стив.
– Надо было полегче оглухивать! – Стив неумолим.
О ком это они? Мне надо привести мысли в порядок. Знакомый тембр – это Мерин, второй голос я где-то слышал, только вот не помню где. Третий – это Стив. Голос совершенно чужой, но само имя почему-то мне знакомо. Зачем Стив потребляет слова в их древнем значении? Словно он родом из прошлого века.
Я старательно пытаюсь постичь значение слов, мучительно выжимаю их сквозь сухие, потрескавшееся губы.
– Бредит, – замечает Стив. – Разбудись, баба, смени ему компресс.
– Счастливый примитив. Работа, молитва, еда, сон. Она даже нас не боится, мы превосходим возможности ее воображения.
Звякнуло стекло, забулькала жидкость. Совсем рядом послышались шаркающие шаги.
– Ой, дай Боженька, чтобы вы уж опамятовались, пан адвокат. – Женское бормотание резануло ухо.
Лба коснулась холодная мокрая тряпка. Всхлипывающий голос что-то лепетал про какую-то Брониславу,
Мне уже не мерещился свет фонаря, а маятник огромных часов больше не разрезал слова на отдельные звуки. В черепе стремительно разрастался пылающий арбуз, во рту стоял мерзкий привкус. Хотелось пить, но сил не хватало даже чтобы протянуть руку.
Холодная влага чуть смягчила пожар в мозгу. Компресс. Его сменила баба. У нее с бандитами нет ничего общего, она перепугана и храбрится. Я не знаю, кто она. Скорее всего, кто-нибудь из легиона родственниц и свойственниц Брониславы.
Медленно прихожу в себя.
Наконец открыл глаза – в голове словно распахнулись ворота.
Я в гостиной в доме Этера. Полутьму разгонял единственный источник света в углу комнаты. Я лежал почти в полной темноте в противоположном углу – на диване у камина. Рядом чернел провал остывшего очага. Калориферы тоже выключены, но я не чувствовал холода. Пальцы нащупали пушистую шерсть. Старый мохеровый плед из моей машины.
– Давай новый компресс, – послышался голос Стива.
Ни его, ни остальных я не видел, одну только бабу.
– Дык я ж свежий ему поклала, – бормотнула она, но поднялась.
Двигалась она тяжело. Шаркая растоптанными шлепанцами, побрела к ведру возле моего ложа. Окунула тряпку, звякнул лед. Руки у бабы неприятно розовые, словно ручонки пластмассовых кукол. Она принялась выкручивать тряпку, и я понял, что это резиновые перчатки.
Сама баба напоминала кучку тряпья.
Небольшого роста, сгорбленная, поверх просторной рубахи с длинными рукавами надета овчинная безрукавка. Длинная, мешковатая юбка, на груди скрещены концы шерстяной шали, на бесформенных ногах черные чулки домашней лзязки.
Баба прошаркала ко мне и положила на виски успокоительный холод. Одна щека у нее опухла, глаз заплыл, слезится. Традиционный наряд горничной – кокетливый фартучек и кружевной чепчик на собранных в пучок седых волосах – выглядит на ней нелепо и смехотворно.
Я ее не знаю.
Зазвонил телефон. Баба потрусила в темноту.
– Виташкова говорит, домработница… – Пауза. – Это панам хтой-то звонит!
Старуха вернулась на свой пост к моему дивану.
– Вали, Мерин, – скомандовал второй голос.
– Сей момент!
Мерин прошел мимо меня. Среднего роста, вытертые джинсы, рубашка. Широченные плечи, мускулистые лапищи и крепкие бедра. Костолом. На лице черная маска с прорезями для глаз.
Куда они послали этого разбойника? Меня душил страх за близких. Хватит! Хватит притворяться дохлой мухой. Я приподнялся на локтях, но тут же со стоном повалился обратно, словно мне дали обухом между глаз.
– Как вы себя чувствуете, пан адвокат? – обеспокоенно спросил Стив.
Наконец-то они перестали быть только голосами. Эта парочка была не в черных масках, а в маскарадных домино. Арлекины!