Башни Латераны
Шрифт:
Те кто видел как она двигается в бою своими глазами — очень сильно задумались. Некоторые разглядывали доспехи на мертвых воинах противника, вмятые внутрь одним ударом «Сокрушителя» и качали головой, бросая взгляды на Безымянную.
Общее мнение выразил похабник Бринк, который то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что такой бабы он в жизни не видывал и с такой как она лучше ни в постели, ни в бою не встречаться. Потому как результат примерно один и тот же будет — лепешка. Правда в первом случае хоть удовольствие получишь перед смертью…
Лео стоял
Когда-то здесь кипела жизнь — торговцы выкатывали бочки с вином, ремесленники открывали лавки, дети бегали между телег, смеясь и крича. Теперь только ветер гонял по мостовой прошлогоднюю листву и клочки бумаги.
Где-то вдалеке, за крышами домов, виднелись зубцы городской стены. На них — крошечные фигурки дозорных, неподвижные, как игрушечные солдатики. А за стеной, в нескольких милях, дымились костры лагеря короля Арнульфа. Тысячи костров. Тысячи врагов.
Но сегодня было тихо. Как и вчера, как и позавчера.
Враг не штурмовал стены. Не бил из требушетов. Не посылал магов жечь дома огненными шарами. Только изредка — раз в день, а то и реже — к стенам подходили небольшие отряды с лестницами, делали вид, что собираются лезть наверх, выпускали десяток стрел и отступали.
Он не понимал войну. Но даже ему было ясно: такая тишина — хуже, чем штурм. Потому что неизвестность съедала людей изнутри, как ржавчина железо.
— Эй, поварёнок! — раздался за спиной грубый, насмешливый голос. — Ты что, всю ночь у окна простоял? Или просто боишься спать в своей тёплой квартирке рядом со святой девой?
Лео вздрогнул и обернулся.
За длинным деревянным столом, заваленным остатками завтрака — чёрствым хлебом, миской остывшей похлёхи, кувшином разбавленного эля — сидели несколько наёмников из роты. Грюнд Рыжий, здоровенный детина с копной огненных волос и шрамом через всю левую руку, ухмылялся, показывая кривые жёлтые зубы. Рядом с ним — Маркус Вобла, худой и жилистый, с вечно прищуренными глазами и ножом в руках, которым он методично чистил ногти. В углу, на низкой скамье, сидел старый Пауль, бывший сержант городской стражи, которого выгнали за пьянство. Он хмуро жевал хлеб, запивая элем, и не смотрел ни на кого.
— Я… я не спал, — ответил Лео, отходя от окна. — Просто… думал.
— Думал, — передразнил Грюнд, и несколько других наёмников захихикали. — Слышь, Маркус, он думал. Мозгами своими студенческими работал.
Маркус Вобла не поднял глаз от ножа:
— Оставь парня, Грюнд. Он оруженосец. Ему положено думать. За двоих — за себя и за свою госпожу.
Это прозвучало не то насмешливо, не то сочувственно. Лео не мог понять.
Он подошёл к столу, взял миску с похлёбкой — она была жидкой, почти прозрачной, с плавающими кусочками какого-то корнеплода — и сел на край скамьи, подальше от остальных. Есть не хотелось, но надо было. В последние дни он ел мало — то ли от усталости, то ли от постоянного страха, который скручивал желудок в узел.
— Как там твоя госпожа? — спросил Грюнд, отрывая кусок хлеба. — Всё молится?
Лео
— Молится.
— Целыми днями?
— Да.
— И ночами тоже?
— И ночами.
— А ты что, рядом сидишь? Караулишь?
— Иногда, — уклончиво ответил Лео. — Когда велит.
— Везёт тебе, поварёнок, — хмыкнул Грюнд. — Живёшь в тёплой квартирке, а не в этой вонючей казарме. Небось и кормят тебя лучше.
— Так же, как всех, — пожал плечами Лео.
На самом деле он почти не ел. Еду приносили, распределение взял на себя Храм, а им с Алисией полагалась тройная порция — одна ему и двойная ей. Он накапливал хлеб и кашу, заворачивал горшок в полотенце и относил домой. Отец теперь вовсе не получал жалования, верфи не работали, работа на укреплениях и в ополчении не оплачивалась, там просто кормили. И кормили скудно, а у него дома два голодных рта, матушка и Мильна. Матушка все еще шила, но кому нужны обновки, если город в осаде и не сегодня — завтра все рухнет? «Три Башни» закрылись как таверна, там теперь пункт раздачи монастырской похлебки, а в верхних комнатах раненные лежат. Потому он и считал своим долгом каждый день своих навещать с горшочком, завернутым в полотенце.
— А она правда никогда не снимает шлем? — спросил кто-то из младших наёмников, сидевших в дальнем конце стола. — Даже когда спит?
— Никогда, — подтвердил Лео.
— А как же она ест?
— Постится.
— А срёт?
— Заткнись, Ганс, — вступился Маркус. — Не твоего ума дело.
— Да ладно, всем интересно! — не унимался Ганс, молодой парень с щербатой улыбкой.
— Она что, святая какая-то? Совсем ничего человеческого?
Лео сжал ложку в руке. Хотел что-то ответить, но не нашёлся.
— Святые тоже люди, — вдруг произнёс старый Пауль, не отрывая взгляда от миски. — И они тоже едят, спят, срут. Просто делают это скромно, без лишнего шума. Не то что ты, Ганс, как откроешь хлебало так сразу дерьмом вонять начинает.
— Ты… чего!? — вскинулся было Ганс, но Пауль поднял взгляд и посмотрел на молодого, да так, что тот сел обратно.
— Тебя, сосунок, здесь бы не было. — сказал Пауль спокойно, возвращаясь к своей каше: — если бы не его госпожа. Видел я как Безымянная в строй врагов врубается, только сопли кровавые во все стороны. Умел бы ты так же мечом махать как языком — может быть и мог бы чего сказать. А так… лучше завались. Ты ей должен пятки целовать, что еще живой, а не болтаешься за воротами на кол насаженный. Не знаешь как Арнульф любит после себя лес из кольев оставлять?
— Да я… я ж не…
— Вот и заткнись, если ты «не». — передразнил его Пауль, отодвигая миску.
— Ну да, — кивнул Маркус. — Не наше дело лезть в чужую жизнь. Главное, что она дерётся, как десять мужиков разом. Видел я её в проломе. Такого не забудешь. Одно слово — Паладин. Кого попало в рыцари Святого Ордена не берут, эти ребята с демонами наравне рубились в Третью Демоническую.
— И правда, — согласился Грюнд: — нам бы таких побольше… мы бы даже на стенах не стали бы стоять, просто вышли бы за ворота и вперед… к Арнульфу в шатер. То-то он обосрался бы!