Башни Заката
Шрифт:
— Да, — отвечает юноша, хотя вопрос обращен не к нему. — Пора и честь знать; погостил — и в дорогу.
— Тогда мне нужно попрощаться.
Обойдя отца, она подходит к Креслину, обнимает его и целует прямо в губы, да так, что юноша отвечает на поцелуй, прежде чем успевает вспомнить о присутствии Деррилда.
Когда она отстраняется, Креслин моргает.
— До свидания… — голос ее нежен и печален: в интонации чувствуется уверенность — никакого свидания уже не будет.
— До свидания, — эхом откликается неожиданно охрипший Креслии. Девушка стоит неподвижно, но когда он упавшим голосом еще раз
— Ну, пожалуй, тебе пора.
Креслин кивает, бредет к двери и едва не спотыкается о порог.
— Обратись к Герхарду.
— Непременно.
Дверь закрывается, едва он переступает порог. Креслин оглядывается на дом, но не видит в окнах ни одного лица.
Деррилд предложил обратиться к Герхарду, и Креслин, за отсутствием каких-либо иных идей, намерен последовать этому совету. Юноша прекрасно понимает: хотя торговец принял его хорошо, взбреди ему в голову задержаться, хозяйское радушие живо сойдет на нет.
Хайлин так и не вернулся, а оставлять записку не имеет смысла по причине неграмотности наемника.
И хотя завтрак прошел в такой же душевной обстановке, как и вчерашний обед, небо над головой ясное и голубое, а Лоркас на прощание одарила его поцелуем, столь же целомудренным, сколь и волнующим, шаг юноши невольно замедляется, а серебро насвистываемых им дрожащих в утреннем воздухе нот покрывается тяжелой медью. В конце первого квартала Креслин поворачивает налево и продолжает путь вниз по склону, припоминая все сказанное (и не высказанное вслух) Деррилдом о Герхарде.
Герхарда юноша находит неподалеку от впадения узкого извилистого ручья в реку. Если Деррилда можно назвать грузным, то Герхарда — просто пузатым: складки жира нависают над его широким кожаным поясом.
— Как бы мне этого ни хотелось, я не могу позволить себе платить лишнему охраннику, — говорит Герхард, выслушав юношу.
Креслин чувствует, что в этой фразе присутствуют и правда, и ложь, но в чем здесь ложь, а в чем правда, не знает. И выяснять не собирается.
— Ладно, — говорит он. — Ты хотел бы иметь лишнего стража, а я — попасть в Фэрхэвен. Ты платишь мне символическую плату — скажем, один медяк в день! — и я отправляюсь с тобой.
— Все равно накладно. Лошади у тебя нет, а сам ты наверняка ешь как лошадь. Вы, тощие, на один лад: все обжоры.
Креслин пожимает плечами и поворачивается.
— Ну ладно. Бери вон ту мышастую кобылу. Тебе надо будет погрузить мешки в большой фургон. Но имей в виду: разобьешь что-нибудь — вычту из платы.
Креслин кивает. Он полностью отдает себе отчет в том, что прижимистый торговец наверняка отыщет предлог не заплатить, но цель Креслина состоит в том, чтобы добраться до Фэрхэвена и присмотреться к тамошним хваленым магам. Кто знает, возможно, там найдется место и для него. Ну а поденная плата не так уж важна для человека, имеющего при себе дюжину золотых из кошелька убитого разбойника. Их было больше, но, уходя от Деррилда, Креслин сунул пару монет в торбу Хайлина: худощавому охраннику деньги всяко не помешают.
Мысли Креслина вновь обращаются к Фэрхэвену. Удастся ли там выяснить, кто он таков и какая судьба его ждет? Или же, бежав из Западного Оплота вслепую, он так и останется слепым? Юноша качает
Когда Креслин снимает лишние вьюки с мышастой кобылы, появляется еще один толстяк. Такой же жирный, как Герхард, и еще более неряшливый: в нечищеных сапогах и заляпанной жиром кожаной безрукавке поверх такой линялой рубахи, что установить ее первоначальный цвет решительно невозможно.
— Ты нанялся в охрану? Как тебя звать?
Юноша поворачивается к нему:
— Креслин. А тебя?
— Зерн меня звать. Ты у меня под началом. Зачем вьюки снимаешь?
— Герхард велел перегрузить их на фургон. А лошадь он отдал мне под седло.
— Ладно. Заканчивай поскорее. Мы уже опаздываем.
Креслин окидывает два перегруженных фургона, двух вьючных мулов и двух других охранников оценивающим взглядом.
XXIX
Бледно-серый гранит дороги только что не блестит: при ярком солнечном свете под определенным углом зрения гладкий камень кажется чуть ли не белым. При этом массивные плиты подогнаны одна к другой почти без зазоров, ровнее, чем мраморная облицовка многих дворцов. Достаточно широкая, чтобы пропустить в ряд более двух фургонов, полоса дороги тянется строго с запада на восток, так, что в полдень никакие тени не падают на ее поверхность.
После уплаты пошлины дорожным стражам на таможенном посту фургоны Герхарда с утрамбованной глины Кертанского тракта перекатились на гладкий гранит.
Деррилд о пошлинах не упоминал, но для Креслина связь экономики и военной политики чародеев достаточно очевидна. Такая ровная, прямая дорога сама является своего рода оружием, ибо позволяет перебрасывать кавалерию через горы и холмистые равнины несравненно быстрее, чем по беспутью или по извилистым, размываемым большакам Кертиса и Галлоса. И хотя эта дорога не пересекла еще Рассветные Отроги, поговаривают, будто маги упорно продвигаются вперед. Ходят слухи, что настанет — и скоро! — тот день, когда даже неприступные Закатные Отроги, и те покорятся им.
Но почему власти Кертиса позволили магам проложить дорогу по своей земле? С этим вопросом Креслин обращается к Зерну.
— Кто знает? Герхард вроде говорил, да я запамятовал. Что-то насчет десятины; будто бы тутошняя казна имеет доход со сборов. Ну и возможность прохода войск… — Зерн кривится и подозрительно осведомляется: — А тебе-то, красавчик, какое дело?
— В общем-то, никакого. Просто я впервые в жизни вижу, чтобы за проезд по дороге брали деньги.
— Ручаюсь, в том захолустье, откуда ты родом, таких дорог нет.
— Ты прав, — соглашается Креслин. — Таких я действительно не видал.
А сейчас видит и невольно отмечает не только совершенство замысла и воплощения, но и наличие уже знакомой ему белой порчи. Правда, не везде и не в самом мощении: ею пронизаны низкие каменные стены на тех участках, где дорога проходит через холмы.
— Там небось вообще приличного большака не сыщешь?
— Ну… может, и так, — рассеянно откликается юноша.
— А той игрушкой, что у тебя на спине, ты пользоваться умеешь?