Башня
Шрифт:
Какое-то время мы шли в полутьме, потом Лара вздрогнула и резко остановилась. Прислушивалась, кажется, и я тоже замер, чтобы ей не мешать.
– Дышит кто-то, – сказала она наконец. – Там, в темноте. – Она вытянула руку вперед, и я посветил в ту сторону фонариком. Море перед нами было черным, пустым, и равномерно, одна за другой, наползали в нашу сторону волны.
– Никого там нет, – сказал я.
– А дыхание?
– Это просто волны шумят.
– Нет, это точно не волны. Как будто кто-то сидит там, под водой… Большое такое существо,
– Послышалось, наверное, – мне было страшно, и я старался этого не показать. Говорил преувеличенно бодро, улыбался ей – хотя сейчас, в темноте, она вряд ли могла это заметить. – Такое бывает – покажется что-нибудь, и уже нарисуешь себе картинку, придумаешь все себе…
– Там, смотри! – закричала Лара, и я чуть было не выронил телефон. Отпрянул назад. Успел заметить, как что-то шевелится в той стороне. «Схватить Лару за руку, – промелькнуло у меня в голове, – и бежать». Но Лара в этот момент облегченно вздохнула.
– Это всего лишь дома.
Я повернулся к ней – она держалась обеими руками за лицо.
– Всего лишь дома, – повторила она, – а я так испугалась.
– Дома? – переспросил я. Медленно – рука у меня все еще тряслась – направил фонарик в ту сторону. Что-то выступало там из темноты – сначала я принял это за несколько поднимавшихся над водой валунов. Они разрастались у меня на глазах, вытягивались вверх, заостряли углы; теперь и я мог расслышать исходящий от этого звук – что-то похожее на шипение, или треск, или даже на дыхание, как заметила Лара.
– Не думала, что их так много, – сказала она. Показала рукой, и я медленно провел за ней фонариком.
Они начинались метрах в пяти от нас, выстраивались в ряд – как будто кто-то прочертил по морю линию, поставил их – и уходили дальше: к горизонту, вправо, влево, настолько, насколько хватало света фонаря. Где-то они только появились, едва высовывались над водой, и в этих местах напоминали бесформенную черную массу. Где-то уже порядком выросли; достигнув определенной высоты, начинали покрываться окнами и балконами. Отбрасывали карнизы, наращивали на гладкие до этого стены кирпичи, поднимали, словно волосы лаком, антенны. По окнам, как пальцы по клавишам, пробегал и загорался свет; появлялся то там, то здесь, изгибаясь вопросительным знаком, зажженный фонарь. И за всем этим, в последнюю очередь, вылезали из воды, раскорячившись, как ладони с вывихнутыми пальцами, деревья.
– Так это и есть город, – сказала Лара. Выдохнула это из себя – восторженно, чуть ли не с благоговением. Сделала пару шагов вперед.
– Подожди! – окликнул я ее. – Пусть подрастут. А то еще раздавят нас.
Она замерла на месте, обернулась на меня: лицо ее было особенно мягко в этом свете.
– Поверни фонарик в ту сторону, – сказала она, – на дерево, я хочу получше его рассмотреть.
Я подвинул немного руку; выхватил его из темноты: кажется, это был каштан – с увесистой кроной, большой, с раскиданными в разные
– Дать тебе телефон?
– Не надо. Лучше ты посвети. Вон на тот дом. Теперь туда, немного правей.
Я послушно водил фонариком за ее рукой. Она стояла ко мне спиной, вытянувшись, задрав голову вверх; сумка в какой-то момент съехала с ее плеча и упала в воду – она не отреагировала на это никак.
– У тебя сумка упала.
– Сейчас подниму, – она продолжала все так же, не отрываясь, смотреть на город перед собой. – Он такой красивый сейчас… Кажется, отведу глаза – и он исчезнет.
– Не исчезнет, – сказал я. Хотя кто знает – здесь все может быть. – Вроде бы не должен исчезать…
Лара, все так же глядя вперед, не опуская головы, присела и подняла из воды промокшую сумку.
– Вырос, я думаю. Можно идти.
– Похоже на то.
Лара сделала несколько шагов – сначала медленно, потом все быстрее, увереннее; вода теперь доставала ей только до щиколоток, и она, раскинув руки в стороны, побежала вперед. Засмеялась, запрокинула голову вверх; добежав до ближайшего дома, прижалась к стене.
– Шершавая! – крикнула она мне оттуда.
Я подошел поближе. Встал в паре метров от нее – так, как ей было комфортно.
– И пахнет чем-то… – она прислонилась к стене щекой. Видно было плохо, но мне показалось в этот момент, что в глазах у нее стояли слезы. – Башня была не такая – гладкая, стерильная почти, как лазарет… И все внутри – абсолютно все – такое отвратительно-белое…
– Как ты продержалась там, не выходя? Ты говорила, что не можешь спускаться…
– А что мне было делать? Пришлось продержаться. – Она сорвала с дерева лист и начала разминать его в руках. Потом рассмеялась коротко, как будто взорвалась: – Смотри! У меня теперь ладони зеленые!
– Ага, – сказал я. А что еще я мог на это сказать? Чувствовал я себя глупо, словно, сам не желая того, подсматривал за ней в замочную скважину. Видел что-то, на что мне не полагалось смотреть – и в то же время уйти от этого не мог: лицо мое как будто приросло к двери. Глаза были широко раскрыты.
Лара переходила от дома к дому – проводила по стенам рукой, приседая на корточки, нюхала росшие на клумбах цветы – они едва поднимались над водой. Лепестки были влажными и казались блеклыми в свете фонаря; розового в них было меньше, чем серого.
– Не устала? – окликнул я ее.
– Нет.
– Я посижу чуть-чуть.
Я сел на скамейку, вытянул ноги вперед – только сейчас почувствовал, как сильно они гудели. Лара обошла двор, потом вернулась и села напротив меня; между нами, накренившись куда-то вбок, поднимался из воды двухметровый, в клочьях облезлой краски, гриб. Приглядевшись, можно было увидеть бортик от песочницы и оставленный кем-то совок; ветром его прибило к ножке гриба.
– Забыл кто-то, – Лара подошла к нему и подняла из воды; повертела в руках. Потом сказала зачем-то: – Пластмассовый. Желтого цвета.