Байкальский экспресс

Касьянов Г.

– Да ты что?
– изумился Селивёрстыч.
– Как они могут знать? Прогульщик - и тот не знает, сколько он прогуляет за год.

– Есть методы, - ответил я туманно, не желая вдаваться в подробности статистики.
– Мы с вами, конечно, не аналитики, но жизнь и не такое заставляет делать.

Селивёрстыч молчал и смотрел на меня с недоверием.

– А факты вот какие. Поезд остановили не какие-то местные фраера, а заезжие профессионалы. И действовали они грамотно. Никого в поезде не грабили, как чечены, а искали сумку по приметам. Товар, значит, разыскивали. Отсюда следует, что остановка поезда - не конечная их цель, а только

начало операции. Ну, а коли товар ещё не найден, то они должны быть где-то поблизости. Это первое.

Тут я помолчал. Селивёрстыч хмуро почесал за ухом и сказал:

– Давай дальше, аналитик.

– Ага. Второе. О том, что в Шарыжалгайской пади находится группа каких-то милиционеров, никто не знает. Ни омон, который охраняет поезд,

ни майор Мущепако, который руководит оперативными действиями, ни следователь Мудраков. Как вам это нравится?

– Никак не нравится, - кратко ответил Селивёрстыч. После чего лёг на сено, закинул руки за голову и остался неподвижен.

– Я бы мог ещё кое-что добавить к сказанному, - заметил я.
– Например, что эти ребята причастны к похищению одного из проводников поезда. Но пока сам в этих хитростях не разобрался.

Селивёрстыч не откликнулся. Он долго лежал молча, а я сидел рядом и покусывал сухую душистую травинку.

– Да, хреновый случай, - наконец, заговорил он.
– А куда, в самом деле, этот товар делся? Как думаешь, аналитик?

– Не знаю. И вообще, вряд ли кто знает. Есть предположение, что тот наркокурьер, который разбился, где-то в поезде его спрятал, а сам,

чего-то испугавшись, выпрыгнул. Но хлипкое предположение, не от хорошей жизни сделано.

– Это точно, - согласился Селивёрстыч.
– Шибко хитро, как в кино. Спрятал, а сам выпрыгнул... В жизни попроще бывает.

Ага, попроще бывает... Куда уж проще: нет товара, будто корова языком слизнула. И никаких следов. Проще быть не может.

Я повздыхал немного и пробубнил:

– Сдаётся, незваные гости к поезду сейчас пошли. Этот самый вариант проверять.

– Пусть проверяют, - откликнулся Селивёрстыч.
– Давай спать, Филипп. Утром всё видней будет.

Уложив поудобнее сено, я лёг и стал вспоминать события прошедшего дня. Мне хотелось по горячим следам - так принято выражаться у милицейских чинов - придти к каким-нибудь выводам. Но усталость брала своё, и единственный вывод, который я всё же успел сделать перед тем, как уснул, был таков: куда делся товар - и в самом деле никто не знает. Толкутся все вокруг поезда с пассажирами и ничего не могут понять...

И тут же заснул, будто в яму провалился.

* * *

Следующим утром, протерев наскоро ещё припухшие от сна глаза, мы заняли наблюдательные посты у щелей.

Зрелище было прекрасное: двор и дом были видны, как на ладони. В

сарае на первом этаже визжали поросята. По двору бродили куры. На крыльце сидел стражник с автоматом и лениво следил за куриными передвижениями.

Через некоторое время заскрипела дверь и выпустила из дома пацана с ведёрком и копарулькой в руке. Пытливо шмыгнув глазом в сторону сеновала, пацан направился в огород.

– Картошку рыть пошёл, - с гордостью сообщил Селивёрстыч.

– Эй!От дома далеко отойдёшь - сразу твоим братанам жопу драть буду, посулил вслед стражник.
– А как поймаю - и тебе тоже.

– Знаю, - буркнул пацан, не оборачиваясь.

Вскоре вышла хозяйка с пойлом для поросят. Сойдя с крыльца,

она поставила ведро, упёрла руки в бока и, как ни в чём не бывало, заговорила через запертую дверь с мужем. Что-то о возникших вдруг проблемах в хозяйстве.

– С арестованным разговаривать не положено, - лениво заметил на это стражник.

Почтенная женщина повернулась и мгновенно, единым духом выдала длинную тираду, краткий смысл которой заключался в том, что если ты караулишь, то карауль, а в чужие дела не суйся, бля... Стражник сплюнул и отвернулся.

– Я картошечки вам пошлю с лучком, и чаю горячего, - пообещала хозяйка, лаская взглядом дверь сеновала и огромный замок, висевший на ней.
– Иван принесёт.

И ушла к поросятам.

– С лучком - это неплохо, - одобрил Селивёрстыч и почесал живот.

Все эти благопристойные и миролюбивые события никак не успокаивали мою мятущуюся душу. Здравый смысл подсказывал, что относительное миролюбие может лопнуть в любой непредсказуемый момент времени. И тогда... Чёрт знает, что может произойти тогда. Где пахнет большими деньгами, там гуманности нет.

И я, не дожидаясь картошки с луком, начал на всякий случай загружать свой трудолюбивый, изъеденный мыслями и анализом мозг. Подумать было о чём.

Ещё вчера умную мою голову посетила беспокойная мысль, касающаяся той идиотской версии, из-за которой Селивёрстыча и меня держат сейчас на сеновале. В соответствии с ней мы, якобы, причастны к исчезновению наркотиков. Дурь. Версия-то милицейская, но нынче выяснилось,

что бандиты придерживаются её тоже. Конечно, если Мудраков и Мущепако додумались до неё, то почему бы и лейтенанту Завалюхину, или как там его кличут в определённых кругах, не прийти к тем же выводам? В принципе ничего необычного в этом нет. Но если дотошно вникать в частности - необычное всё же выползает из мало заметной щели. Суть его, необычного, заключается в том, что для принятия такой версии надо знать очень подробно, что и как произошло на виадуке. Теперь прикинем, как это укладывается во времени. Подозрение пало на нас спустя примерно час после остановки поезда. А через шесть-семь часов сюда уже явились вооружённые люди и принялись допрашивать путевого обходчика... Что-то здесь не то, вам не кажется?

И только я успел это осмыслить, как из глубин моего серого вещества вылезло на поверхность некое воспоминание. И оно придало вдруг определённость всем расплывчатым мыслям. Я даже затрепетал... но не от радости, а скорее от ужаса. Почему я не припомнил этого раньше?

Я вспомнил, что вчера майор Мущепако дал указание омоновцам, побежавшим сюда сразу после моего исчезновения, пробежаться лишь до ближайшего километрового столба, после чего повернуть назад. А потом яростно сопротивлялся отправке сюда же наряда для моего задержания.

Почему? Боялся ночного нападения? Да он знал заранее, что меня и без омона здесь возьмут! И не хотел, чтобы омон помешал этому...

А я, дурачок, удивлялся вчера, почему криминал всё время держит инициативу в своих руках. Понятно теперь, почему.

Вот после этого я затосковал. Если майор - предатель, то дела наши совсем плохи. В тоске я валялся на сене, жевал траву, потом сидел,

подперев умную голову кулаками, но ничего путного не придумал. В отчаянии поднялся и стал ходить по сеновалу, приглядываясь к брусу, из которого были сделаны стены, и пробуя его наощупь. Селивёрстыч молча наблюдал за мной и вдруг сказал: