Байкальский экспресс

Касьянов Г.

Вот он где, товар. Богатство криминальное... Конечно, я попытался тут же вскрыть одну из банок. Интересно же... Но крышки были плотно закрыты и я чуть не сломал пальцы, пытаясь отодрать их. То ли они запаяны, то ли посажены на какой-то кошмарный клей...

Ладно, нет - и не надо.

И тут нехорошая мысль пришла мне в голову. Я вспомнил майора Мущепако.

Сумку с товаром придётся срочно сдавать операм. Если не сдать - война будет продолжаться, и новые жертвы пополнят список старых, и я или Селивёрстыч окажемся одной из них. Война закончится

тогда лишь, когда найдётся товар. Но как её сдать? Каким способом? Сейчас существует версия, что мы с Селивёрстычем по преступному сговору товар умыкнули. Такая версия выгодна операм - хотя бы потому, что даёт возможность рапортовать начальству: по горячим следам найдены подозреваемые. Вряд ли Мущепако добровольно от неё откажется. Поэтому, соображал я, сидя на корточках и не спеша укладывая банки на место, если я сейчас сдамся и, как это называется... да, сделаю заявление, Мущепако сразу скажет: пиши явку с повинной. Э-э... На хрен мне такие радости? Не пойдёт.

Можно сделать по-другому; можно как бы случайно навести сыскарей на это место. Тогда меня ни на чём не прижмут. Но...

Но тогда все лавры достанутся майору. А он предатель...

Отчего так странно устроена жизнь? Никогда не бывает так, чтобы всё без исключения было хорошо. Ложка дёгтя у судьбы всегда наготове.

Нет, никак не хочется все лавры отдавать человеку, который вчера преспокойно сдал меня Завалюхину. И, руководствуясь такими негуманными соображениям, я вынул из сумки одну банку и твёрдой рукой сунул её в карман. Сейчас припрячу. А потом, в нужный момент, предъявлю. Как доказательсво. Чего? Своего участия. Гм... Как бы чего не вышло. Да никто же не видит...

Я упаковал остальные банки, застегнул молнию и уложил сумку так, как она лежала прежде. Встал довольный, потянулся и посмотрел вперёд, на выход из туннеля.

И снова присел...

За кустом малины, не слишком-то маскируясь, стоял человек в камуфляже и пристально смотрел на меня.

* * *

С минуту я был в шоке. Пока не сообразил, что он меня не видит: он на солнце, а я - в темноте. Но он явно ждал моего появления. Как же я промазал... Засекли на входе в туннель. Нельзя на ходу слишком много думать! Бдительность притупляется.

Кошачьим шагом я двинулся обратно. Надо срочно избавиться от банки, ангидрит её в перекись марганца. Вот бы попал сейчас!

Пройдя мимо одной пустой ниши, я остановился перед второй и сунул банку в её угол, прикрыв парой камней покрупнее. Выпрямился, отряхнул руки и прислушался. С другого конца туннеля чуть слышно хрустел гравий под чьими-то осторожными шагами. Скрадывают, значит. Надо срочно уходить от этого места. Я быстро перепорхнул на другую сторону и, не таясь, зашагал по шпалам на выход.

На выходе были море, солнце и кусты малины. Гудели шмели. Кричали чайки. Из-за куста вышел омоновец и скомандовал:

– Стой! Руки за голову. Садись на рельсу.

И зычно крикнул в жерло туннеля:

– Гриня! Он вышел.

Я прилепил руки к затылку и послушно сел на горячий

рельс. И тут издалека, с той стороны, где стоял поезд с пассажирами, донёсся ликующий гудок тепловоза. Хватит стоя-ать! Поехали-и...

– Прощайте, ребята, - сказал я.
– Счастливой дороги.

Для них неприятности кончились. Когда кончатся для меня?

Гриня оказался тем самым Гришей, разговор которого с майором я внимательно слушал, лёжа под скамьёй на платформе, прибывшей из Култука.

– Нашлась пропажа, - довольно произнёс он, любовно щёлкнув наручником на моей руке, а второй замкнув на своей.
– Ну, как жизнь?

Тут он присел на корточки и заглянул в мои глаза.

– Хреново.

– А сам виноват, бегать не надо. Что здесь делаешь?

– Сижу, греюсь. В туннеле холодно, - объяснил я.

– Шутник, - сообразил он.
– В туннельке что делал?

– Всё вам знать надо, - вздохнул я.
– Живот у меня подвело. Вот я и... того. Полечился.

– А пусть покажет место, где лечился, - предложил второй омоновец, на вид казавшийся вполне бесхитростным, но на деле проявивший себя весьма мудрым. Додуматься до такого...

Григорий немного помолчал.

– Ладно, это не уйдёт. Пошли к следователю, - решил он, встал и потянул меня за собой.
– Ты, Миха, лезь опять на гору. Режим наблюдения не отменяется.

И мы вдвоём зашагали по шпалам.

Шли мы рядышком, как неразлучные друзья. Григорий поглядывал по сторонам и насвистывал разные мелодии. Я слушал. А потом спросил:

– А зачем, в натуре, вы туннель караулите?

Григорий глянул на меня с весёлым удивлением, хохотнул и ответил:

– Это называется передовое охранение. Ты на него и напоролся. Куда шёл-то? С виадука на ручей глянуть? Может, забыл на берегу что-нибудь?

– Ничего я там не забыл, - с досадой сказал я.
– Да и нет там ничего. Если что из сумочки выпало, так вы же и подобрали. Я сдаваться шёл.

Григорий опять глянул сбоку и одобрил:

– Это правильно. Всё равно бы поймали.

– Вот уж нет. Найти - нашли бы. Если бы искали. А поймать - нет. Бесполезное дело.

Григорий выпучил глаза и даже приостановился.

– Как тебя понимать? Если бы не поймали, то кого бы тогда нашли? Если бы искали.

– Мой труп, - пояснил я.
– Потому что меня сразу же другие поймали.

– Эм-м... Вот как, значит, - удивился Григорий, но расспрашивать не стал. Просто задумался. И дальше мы всю дорогу шли молча.

Там, где почти сутки стоял поезд, земля была утоптана множеством ног, кусты изломаны, бумажки и пакеты висели на ветках и валялись на траве. Тепловозик с платформой и дрезина ушли вслед поезду,

возможно, для охраны. Под горой стояла большая палатка, возле входа сидел человек с автоматом. Другой стоял на берегу, укрываясь за громадным валуном, и, увидев нас, пошёл навстречу, с любопытством разглядывая меня.

– Ребята спят, - сообщил он.
– Командир ушёл на двадцать девятый.