Байкеры
Шрифт:
Кей охотно задержался бы и посмотрел, что будет дальше, но он очень не любил оставлять подпись под протоколами осмотра места происшествия, будь он свидетель, жертва или виновник. Пришлось удовлетвориться тем, что грохот от столкновения машины преследователя с пикапом был настолько силен, что казалось, одно за другим гаражные перекрытия обрушиваются, соединившись во что-то, похожее на невероятных размеров многослойный торт с бетонно-автомобильной начинкой.
…Возвращая чоппер хозяину магазина, Кей даже не оглядывался по сторонам. Что-то
— Ну, ты и накатал! — изумился тощий магазинщик, осмотрев байк и почесывая затылок. — Когда успел столько бензина спалить?
Ничего не оставалось Кею, как только пожать плечами и заторопиться к выходу.
Покинув негостеприимное местечко, Кей купил банку пива тут же, около трамвайной остановки. Уселся под тополем, одиноко торчавшим посреди асфальтовой пустыни, и жадно припал к отверстию на крышке. При этом он одним глазом косил в сторону широко разинутой пасти — входа в подземный гараж, откуда валили клубы черного дыма, где метались люди и доносился естественный в таком случае крик: «Пожар!»
«Где-то горит», — предположил Кей.
Он вспомнил покрышки и грохот, с которым преследователь врезался в пикапчик. «Лишь бы никто не умер».
Кей закрыл глаза и тут же открыл, дернувшись всем телом. Кенофобия не отпускала. «Странно, — размышлял Кей, допивая пиво и закуривая, — не подозревал, что внутри меня так пусто. Надо чаще бывать среди людей».
КАТАЙСЯ СО МНОЙ ДО УТРА!
Ночь. Луна покрыта толстым слоем пыли. Это дождевые облака. Дождь льет пятый день подряд.
Кей сидит в траншее и дрожит, прижавшись спиной к скользкому краснозему. На нем грязная майка, грязные армейские брюки, грязные армейские ботинки. Кто сказал, что эти ботинки не промокают? Первый день дождей они еще держатся. На второй — сдаются. Кей не имеет права сдаваться. Он скорчился, зажав автомат между ног, втянув голову в плечи, чтобы дождь не лил за воротник. Когда луна выходит из-за облаков, все вокруг блестит тропической влагой: грязь на бруствере, грязь на дне и стенах земляной ямы, грязь на лицах мертвецов. Зеленые деревья джунглей пригнулись к траншее под тяжестью широких листьев.
Трупы повсюду. Стоят, привалившись к брустверу, сидят, приготовившись к атаке, лежат, отдыхая после атаки. Дождь не прерывается ни на миг. Луна исчезает, и Кей вновь остается наедине со своими страхами.
Страхов много. У них есть имена. Страхи можно потрогать. Их можно позвать. Но если ты начинаешь с ними разговаривать и тебе отвечают, — ты конченый человек. От тебя осталась оболочка, и та ни на что не годна, потому что продырявлена во многих местах и распространяет зловоние гниющего тела.
Там, в километре от траншеи, — река. Река — это дорога из ада. Кей думает о реке, и ему хочется пить. Он подносит к губам одну из стоящих на дне траншеи металлических касок, где булькают
Шуршащий звук — словно пальнули из рогатки. Справа, на расстоянии вытянутой руки, в грязь с чмоканьем входит маленькая мина. Оперение распустилось над дном траншеи безобразным железным цветком. Мина блестит мокрым боком, в котором отражается луна.
Кей тупо смотрит на мину. Берет за оперение и выкидывает. Взрыв и крики. Он попал в соседний окоп. Кей хохочет. Его колотит от сырости. Он ощущает только сырость. Ничего более.
Белые пятна лиц. С неподвижных лиц покойников дождь смыл грязь. Проклятая ночь!
Ночь — ощущение гигантской стопы, занесенной над головой. Успеешь выбежать из-под надвигающейся тени?
Байкеры мчатся из ночи в день, ускользая из-под пяты. Успеть пережить ночь. Не заметить, как прошла ночь. Не успеть испугаться.
Кто-то принял решение. Кею приказано убираться из траншеи. Голос знакомый. Это его голос.
Кей встает, опираясь на автомат. Он бредет по траншее, за ноги стаскивая трупы в большую кучу. Он один. Он живой? Едва ли. Разве что движется. Но это не всегда означает, что ты жив. Кей строит пирамиду из мертвецов и пытается взобраться по трупам. Мокрые по-дошвы скользят по бледным лицам, оставляя темные полосы.
Все напрасно. Кей обреченно сползает.
Он присаживается на трупы и закуривает. Он пытается согреть руки. Обшарив карманы погибших, находит пачки писем и фотографий. Перед глазами мель кают незнакомые и ненужные лица, обрывки слов любви и надежды, памятные вещицы из дома. Он берет каску, выливает воду, поджигает одну из бумажек и по очереди роняет остальные в тлеющий в каске огонек, не читая.
Мертвые тела не имеют смысла. Мертвые бумаги на мертвых телах еще более бессмысленны. Теперь все, что может сделать Кей для тех и других, — вдохнуть последнюю искру жизни в эти бумажки. Они согреют его одного. Это все, на что годится память. Согреть на пару минут и исчезнуть навсегда, превратившись в мокрый пепел.
Кей сидит, привалившись спиной к мокрой земле, дрожа от холода и сырости. По противоположной стене траншеи сбегают струйки воды. Струйки плетут бессмысленные узоры.
Кей мертв. Он не имеет смысла. Его жизнь не имеет смысла. Смысл не имеет смысла. ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕТ.
Состояние покоя. Полная гармония. После армии Кей ощутил гармонию только при езде на байке. Это — особое чувство. Это — не блаженство. Это — гораздо больше. Это — все.
Ты достиг равновесия. Байк везет тебя сам, выбирая скорость и направления. Главное — не закрывать глаза. Потому что, закрыв глаза, рискуешь никогда не вернуться.