Беатриса

де Бальзак Оноре

— Клод, — сказала Фелисите, — не покидайте меня, что станется со мной?

— Чего, в сущности, вы боитесь? — возразил критик. — Каллист уже влюблен в маркизу. Где же найти более мощный барьер между им и собой, тем более что любовь эта вызвана вами же. Эта страсть вполне заменит вам меня. Еще вчера в опасности были и вы и он, а теперь вас ожидают материнские радости, — добавил он, бросая на Фелисите насмешливый взгляд. — Вы будете гордиться его торжеством.

Мадемуазель де Туш взглянула на Каллиста, который при последних

словах поднял голову. Клоду Виньону не требовалось лучшего возмездия, — он наслаждался смущением Каллиста и Фелисите.

— Вы толкнули его к маркизе де Рошфид, — продолжал он, — и сейчас он очарован ею. Вы сами вырыли себе могилу. А доверься вы мне, вы избежали бы тех горестей, что подстерегают вас.

— Несчастный! — вскричала Фелисите. Она взяла обеими руками голову Каллиста и поцеловала его в волосы, заливаясь слезами. — Нет, Каллист, забудьте все, что вы здесь слышали, вы не обязаны мне ничем!

Она поднялась с кресла, выпрямилась, и взгляд ее, метавший молнии, взгляд, в котором блистала вся ее душа, сразил обоих мужчин.

— Слушая Клода, — сказала она, — я постигла красоту и величие безнадежной любви, я поняла, что она — единственное чувство, которое приближает нас к богу. Не надо любить меня, Каллист, но я буду любить тебя так, как никогда не полюбит ни одна женщина.

Эти слова вырвались из ее груди как стон, как крик: так кричит в гнезде раненая орлица. Клод преклонил колени, взял руку Фелисите и поцеловал ее.

— Оставьте нас, друг мой, — сказала мадемуазель де Туш, обращаясь к юноше, — ваша матушка будет беспокоиться.

Медленным шагом возвращался в Геранду Каллист, и десятки раз оборачивался он в сторону Туша, чтобы увидеть свет, пробивавшийся из окон спальни Беатрисы. Он сам дивился себе, как мало в его душе было сочувствия к Фелисите, — он почти сердился на нее за то, что она лишила его счастья, которым он мог наслаждаться целых полтора года. А временами при воспоминании о страданиях Фелисите его охватывала дрожь, он чувствовал на своих волосах пролитые ею слезы, ему чудилось, что он слышит жалобные стоны, он видел поверженной эту великую женщину, к которой так стремился всего несколько дней назад. Открывая калитку родительского дома, погруженного в глубокую тишину, он заметил в окне при свете старомодной нелепой лампы силуэт матери; она сидела за вышиванием, поджидая сына. При виде ее Каллист не мог удержать слез.

— Что еще с тобой случилось? — воскликнула Фанни, и лицо ее выразило мучительное беспокойство.

Ничего не ответив, Каллист взял мать за руки и поцеловал ее в обе щеки, в лоб, в волосы в том страстном порыве сыновней любви, который так восхищает сердце матери и согревает ей душу нежным пламенем жизни, ею зачатой.

— Просто я люблю тебя, — сказал Каллист, а мать сконфузилась и покраснела. — Люблю тебя, ведь ты живешь только мной, и я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ты нынче сам

не свой, мой мальчик, — проговорила баронесса, пристально глядя на сына. — Что с тобой случилось?

— Фелисите любит меня, но я не люблю ее, — ответил он.

Баронесса притянула к себе Каллиста, поцеловала его в лоб, и среди глубокого безмолвия старой мрачной залы сын услышал удары материнского сердца, затрепетавшего от радости. Прекрасная ирландка ревновала сына к Камиллу и угадывала истину. Поджидая вечерами возвращения сына, мать изучила чувства Фелисите; долгие ночные размышления осветили ей сердце этой женщины, и, не будучи в состоянии понять ее, она вообразила, что этой девушкой владеет причудливая мечта о материнстве. Рассказ Каллиста напугал наивную и прямодушную Фанни.

— Что ж, — сказала она, подумав, — люби маркизу де Рошфид, она не причинит мне страданий.

Беатриса не свободна, она не разрушит тех планов, какие должны были привести Каллиста к счастью — так, по крайней мере, думала Фанни; она видела в маркизе скорее невестку, которую можно любить, чем мать-соперницу.

— Но Беатриса никогда не полюбит меня, — воскликнул Каллист.

— Кто знает, — ответила баронесса, тонко улыбаясь. — Ведь ты же сам говоришь, что завтра она останется одна.

— Да.

— Так послушай меня, дитя мое, — начала Фанни, краснея. — Ревность живет в глубине каждого сердца, и я не подозревала, что она проснется во мне, ибо думала, что никто не может отнять у меня любовь моего Каллиста. — Фанни вздохнула. — Мне казалось, — продолжала она, — что брак для тебя будет тем же, чем был он для меня. Но ты просветил мою душу за эти два месяца, и я увидела, как пышно, как естественно расцвела твоя любовь, мой бедный мальчик! Так вот, сделай вид, что ты по-прежнему влюблен в мадемуазель де Туш; маркиза почувствует ревность и будет твоей.

— О, маменька, Фелисите вряд ли сказала бы мне это! — вскричал Каллист, обняв мать и целуя ее в шею.

— Ты развратил меня, скверное дитя, — ответила Фанни, чувствуя себя бесконечно счастливой при виде сына. Каллист с сияющим радостью и надеждой лицом весело подымался по винтовой лестнице.

На следующее утро Каллист приказал Гаслену отправиться на дорогу, ведущую из Геранды в Сен-Назер, дождаться там, когда проедет карета мадемуазель де Туш, и сосчитать, сколько сидит в ней людей.

Гаслен вернулся домой в то время, когда вся семья сидела за завтраком.

— Что случилось? — осведомилась девица дю Геник. — Гаслен бежит, как будто вся Геранда загорелась!

— Верно, поймал мышь-полевку, — сказала Мариотта, подавая на стол кофе, молоко и жаркое.

— Но ведь он явился из города, а не из сада, — возразила Зефирина.

— А мышь-то живет в норе за стеной, со стороны площади, — ответила Мариотта.

— Их было пятеро, господин Каллист, — четверо пассажиров и кучер.