Бэббит. Эроусмит
Шрифт:
Колеса пели «тра-та-та-та, тра-та-та-та», поезд бежал через фабричный район. Домны изрыгали пламя, грохотали паровые молоты. Красные огни, зеленые огни, ослепительные вспышки белого пламени летели мимо окон, и Бэббит снова чувствовал себя значительным и энергичным.
Он позволил себе неслыханную роскошь: отдал в поезде выгладить костюм. Утром, за полчаса до того, как они прибыли в Монарк, проводник подошел к его дивану и прошептал:
— Освободилось отдельное купе, сэр. Я отнес ваш костюм туда.
Накинув рыжее осеннее пальто на пижаму, Бэббит
Иметь отдельную умывальную было удивительно приятно. Насколько весело Бэббиту казалось вечером в общем вагоне, настолько неприятно там было утром, когда в умывальной толпились толстяки в шерстяных фуфайках, на всех крюках висели мятые рубашки, на кожаных стульях лежали потертые несессеры, и нельзя было продохнуть от запаха мыла и зубной пасты. Обычно Бэббит не очень стремился к уединению, но тут он наслаждался им, наслаждался услугами своего «камердинера» и дал ему на чай полтора доллара.
Втайне он надеялся, что все заметят, как он выходит из вагона в Монарке, в свежеотутюженном костюме, сопровождаемый проводником, который с влюбленным видом несет его чемодан.
В отеле «Седжвик» его поместили в одной комнате с У.-А. Роджерсом из Зенита, хитрым, мужиковатым агентом по продаже пригородных участков. Они вместе отлично позавтракали вафлями с кофе, поданном не в чашечках, а в больших кружках. Бэббит разговорился, поведал Роджерсу, что такое искусство писать, дал посыльному четвертак на газету и послал Тинке открытку: «Папка жалеет, что тебя с ним нет и ему не с кем веселиться».
Заседания съезда проходили в бальном зале отеля «Аллен». В небольшой комнате перед залом находился кабинет председателя комитета. Он был самым занятым человеком на съезде, он был до того занят, что совершенно ничего не мог делать. Сидя у столика маркетри в комнате, заваленной смятой бумагой, он целый день принимал местных агентов по рекламе, лоббистов {34} , ораторов, которые хотели участвовать в прениях, и, выслушивая их торопливый шепот, неопределенно смотрел куда-то вдаль и быстро бормотал: «Да, да, превосходная мысль! Непременно займемся этим!» — и тут же забывал, о чем речь, закуривал сигару, тоже забывал о ней, между тем как телефон не умолкая звонил и вокруг толпились какие-то люди, твердя: «Послушайте, мистер председатель! Мистер председатель, выслушайте меня!» — хотя он уже от усталости ничего не слышал.
В комнате, где помещалась выставка, висели планы новых пригородов Спарты, фотографии нового муниципального здания в Галоп-де-Ваше и длинные колосья пшеницы с надписью «Природное золото из Шельби-Каунти, города-сада в Стране господа бога».
И хотя настоящие совещания проходили в номерах гостиницы, где перешептывались приезжие, или среди отдельных групп, уединявшихся в холле от толпы, украшенной значками, но все-таки было
Первое открылось приветствием мэра города Монарка. Потом пастор первой христианской церкви Монарка, толстый человек с прядью волос, прилипшей к потному лбу, сообщил господу богу, что приехали люди, занимающиеся реализацией недвижимости.
Почтенный посредник из Миннемагенты, майор Карлтон Тюк, произнес речь, в которой разоблачались происки кооперативной торговли. Уильям А. Ларкин из города Эврики сообщил утешительный прогноз о «видах на развитие строительства», напомнив, что цены на оконное стекло упали.
Словом, съезд шел своим чередом.
Делегатов непрестанно и упорно развлекали. Монаркская Торговая палата дала банкет, а Ассоциация промышленников устроила прием, на котором каждой даме преподнесли хризантему, а каждому мужчине — кожаный бумажник с надписью: «Память о Монарке — Мире Мощных Моторов».
Миссис Кросби Ноултон, жена фабриканта автомобилей флитвинг, открыла для обозрения свой знаменитый итальянский парк и устроила там чай. Шестьсот представителей фирм по продаже недвижимости гуляли с женами по осенним дорожкам. Из них человек триста вели себя незаметно, другие триста энергично восклицали: «Здорово задумано!» — тайком срывали осенние астры, прятали их в карманы и старались протиснуться поближе к миссис Ноултон, чтобы пожать ее нежную ручку. Делегаты от Зенита (кроме Сесиля Раунтри), хотя их никто не просил, собрались вокруг пляшущей мраморной нимфы и спели: «А вот и мы…»
Все делегаты от Пайонира случайно оказались членами Благодетельного и Покровительственного ордена Лосей и принесли с собой огромный стяг с надписями: «Б. П. О. Л. — Благородные, Порядочные, Особенные Люди — Береги Пайонир, О Лиззи!» — и Галоп-де-Ваш, лучший город штата, тоже не отставал. Председатель галоп-де-вашской делегации, высокий, краснолицый толстяк, проявил большую активность. Он снял пиджак, швырнул широкополую черную шляпу на траву, засучил рукава, влез на солнечные часы, сплюнул и заревел:
— Расскажем всему миру и доброй хозяюшке этого дома, что самый лучший городишко в нашем благословенном штате — Галоп-де-Ваш! Вы, ребята, можете сколько угодно болтать про ваш Зенит, а я вам шепну, что в старом Галопе больше домовладельцев, чем в любом другом городе штата. А когда у человека есть собственный дом, он тебе не полезет в забастовки, он будет делать детей, вместо того чтобы делать скандалы! Да здравствует Галоп-де-Ваш! Да здравствует родина домоседов! Он всех проглотит живьем! Кричи на весь мир — ур-а-а-а!
Наконец гости разъехались. По саду прошел последний трепет — и все успокоилось. Миссис Кросби Ноултон со вздохом взглянула на мраморную скамью, которую до перевозки сюда пять веков грело солнце Италии. На лице крылатого сфинкса, поддерживавшего скамью, кто-то нарисовал чернильным карандашом усы. Мятые бумажные салфетки валялись на грядках гвоздики. На дорожке, словно обрывки нежной кожи, лежали лепестки последней осенней розы. В бассейне с золотыми рыбками плавали папиросные окурки, они набухали, расползались, оставляя за собой противные следы, а под мраморной скамьей лежали тщательно составленные черепки разбитой чайной чашки.