Бэббит. Эроусмит
Шрифт:
— Говорите — цены! — буркнул человек в фетровой шляпе, играя зубом лося на тяжелой цепочке от часов. — Хотел бы я знать, откуда пошел слух, что одежда подешевела. Возьмите мой костюм, — тут он ущипнул себя за складку брюк. — Четыре года назад я за него отдал сорок два с половиной, и он того стоил. Так вот, захожу я на днях в магазин в нашем городе, прошу показать мне костюм, и приказчик вынимает такие обноски, которые я, честное слово, на дворника не надел бы! Просто из любопытства спрашиваю: «А сколько берете за это барахло?» — «Что? — говорит. — Какое барахло? Самый лучший костюм, чистая шерсть». —
— Правильно, братец. А возьмите, скажем, воротнички…
— Э-э! Погодите! — запротестовал толстяк. — При чем тут воротнички? Я сам торгую воротничками. Знаете, какие накладные расходы на это производство? Двести семь процентов себестоимости.
Тут все согласились, что раз воротничками торгует их старинный друг — толстяк, значит, цена на воротнички именно такая, как надо; зато остальные предметы одежды катастрофически подорожали. Они уже восхищались друг другом, любили друг друга. Они глубоко вникли в суть коммерции и пришли к единодушному заключению, что цель производства — будь то производство плугов или кирпичей — в сбыте товара. Их романтическим героем был уже не рыцарь, не странствующий трубадур, не ковбой, не летчик, не храбрый юный прокурор, — их героем был Великий Коммерсант, который умел анализировать торговые проблемы, сидя у покрытого стеклом письменного стола, герой, чей благородный титул был «удачник» и кто посвятил себя и своих юных оруженосцев космической цели — продаже, не продаже чего-нибудь определенного кому-нибудь определенному, а Продаже с большой буквы.
Эти профессиональные разговоры заинтересовали даже Поля Рислинга.
Будучи любителем игры на скрипке и романтически несчастным мужем, он вместе с тем весьма ловко торговал толем. Он выслушал замечания толстяка об «использовании фирменных каталогов и бюллетеней для того, чтобы подстегнуть коммивояжеров», и сам подбросил блестящую идейку насчет наклеивания двухцентовых марок на проспекты. Но тут же он совершил проступок против Священного Союза Порядочных Людей. Он заговорил, как высоколобый.
Поезд приближался к городу. У окраины он прошел мимо литейного завода, где вспыхивали оранжевые и алые блики, озарял унылые трубы, одетые сталью стены и мрачные трансформаторы.
— Боже! Взгляните — какая красота! — воскликнул Поль.
— Метко сказано, братец, именно — красота! Сталелитейный завод Шеллинга — Хортона, и говорят, старый Джон Шеллинг заграбастал чуть ли не три миллиона на вооружении во время войны! — с уважением сказал человек в фетровой шляпе.
— Да я не о том, — я хотел сказать, как красиво, когда свет падает пятнами на этот живописный двор, загроможденный железным ломом, и выхватывает куски из темноты, — объяснил Поль.
Они уставились на него в изумлении, а Бэббит заворковал:
— Поль, он, знаете, наметал глаз — замечает всякие там живописные местечки и красивые виды, ну, вообще все такое. Наверно, сделался
Поль сделал недовольное лицо. (Бэббит иногда сомневался, ценит ли Поль его дружескую поддержку.) Человек в фетровой шляпе проворчал:
— Лично я считаю, что на заводе у Шеллинга — Хортона грязь несусветная. Уборка ни к черту. Но, конечно, вам никто ж запретит называть этот хлам «живописным», — это дело вкуса!
Поль обиженно спрятался за газету, а разговор, как водится перешел на поезда.
— В котором часу прибываем в Питтсбург? — спросил Бэббит.
— В Питтсбург? Кажется, часа в… нет, это по прошлогоднему расписанию… погодите-ка, можно посмотреть, у меня расписание под рукой.
— А мы не опаздываем?
— Да нет, кажется, прибудем вовремя.
— Но мы как будто на последнюю станцию прибыли с опозданием на семь минут.
— Да ну? Вы так думаете? О черт, а я-то решил, что мы ничуть не опаздываем.
— Нет, на семь минут опоздали.
— Правильно: ровно на семь минут.
Вошел проводник — негр в белой куртке с медными пуговицами.
— Эй, Джордж, на сколько мы опаздываем? — бросил ему толстяк.
— Право, не знаю, сэр! Кажется, идем без опозданий, — ответил проводник, складывая полотенца и ловко забрасывая их на вешалки над умывальниками. Весь синклит мрачно смотрел на него, и, когда он вышел, все угрюмо заворчали:
— Не знаю, что сталось с этими черномазыми в последнее время! Никогда вежливо не ответят!
— Правильно! Всякое уважение к нам потеряли. То ли дело негр в старину — славный малый, знал свое место, а эти молодые жеребцы не желают служить проводниками или собирать хлопок. Нет, брат, ему подавай другое — он лезет в адвокаты, в профессора, бог знает куда! Верьте мне, это вопрос серьезный! Надо бы нам всем сплотиться по-настоящему и указать черным, — да, кстати, и желтым, — их место. Нет, вы не думайте, что у меня есть расовые предрассудки. Я первый радуюсь, когда этакой черной образине повезет, — лишь бы он сидел, где ему положено, и не пытался присвоить себе законную власть и деловой авторитет белого человека.
— Это в точку! И еще нам надо вот что сделать, — заговорил человек в фетровой шляпе (кстати, его фамилия была Коплинский), — не пускать этих проклятых иностранцев в Америку. Слава богу, уже есть закон об ограничении иммиграции. Эти итальяшки и всякая немчура должны знать, что тут — страна белого человека и никому они тут не нужны. Может быть, когда мы всех иностранцев, которые уже тут живут, заставим ассимилироваться и приучим их к американскому образу жизни, сделаем из них настоящих людей, — может быть, тогда мы кой-кого и впустим.
— Верно! Факт! — согласились все и перешли к более простым темам. Мимоходом были затронуты и цены на автомобили, и качество шин, и нефтяные акции, и рыбная ловля, и виды на урожай пшеницы в Дакоте.
Но толстяка разбирало нетерпение — столько времени уходит зря! Это был старый коммивояжер, давно лишившийся всяких иллюзий. Он уже сказал о себе: «Я старый греховодник». И сейчас он наклонился вперед, подмигнул всем с хитрым видом и пробурчал: «Ну, хватит, ребятки! Бросьте вы эти официальные разговоры! Как насчет анекдотцев?»