Бэббит. Эроусмит
Шрифт:
Возвращаясь к себе в отель, Бэббит подумал: «А вот Майре вся эта светская петрушка, наверно, понравилась бы». Его самого этот прием интересовал куда меньше, чем автомобильные прогулки, организованные Монаркской торговой палатой. Он без устали осматривал водокачки, пригородные трамвайные станции, кожевенные заводы. Он жадно глотал статистические данные, которые ему сообщали, и потом с восторгом говорил своему соседу У.-А. Роджерсу: «Конечно, этому городу далеко до Зенита, — ни наших перспектив, ни наших природных богатств тут и в помине нет; но вы знаете, я-то, например,
Он страшно нервничал перед своим докладом. Стоя на невысокой кафедре и глядя на собравшихся, он весь дрожал, перед глазами плыл красный туман. Но начал он уверенно и, окончив официальную часть, свободно заговорил с аудиторией, засунув руки в карманы, и его очкастая физиономия блестела, как тарелка, поставленная на ребро под лампой. Слышались крики: «Здорово сказано!» — а потом, в прениях, все поминали «выступление нашего друга и собрата, мистера Джорджа Ф. Бэббита». За пятнадцать минут он превратился из рядового делегата в лицо, почти столь же известное, как сам дипломат от коммерции — Сесиль Раунтри. После собрания делегаты со всего штата окликали его: «Привет, брат Бэббит!» Шестнадцать совершенно незнакомых людей называли его Джордж, а трое увели в угол, чтобы поделиться своими соображениями: «Рад, что у вас хватило храбрости вступиться за нашу профессию, поддержать ее как следует. Я всегда считал, что…»
На следующее утро Бэббит с сугубой небрежностью попросил горничную в отеле дать ему все зенитские газеты. В «Прессе» ничего не было, но в «Адвокат-таймсе» — он даже ахнул! Они поместили его портрет и отчет на полколонки, под заголовком: «Сенсация на ежегодном съезде Ассоциации посредников по продаже недвижимости. Дж. Ф. Бэббит, известный зенитский посредник, — лучший оратор съезда».
Он благоговейно прошептал:
— Теперь, может быть, кое-кто на Цветущих Холмах опомнится и заметит старика Джорджи, уделит ему побольше внимания!
Последнее собрание подходило к концу. Делегации от имени своих городов требовали, чтобы следующий съезд непременно был устроен у них. Ораторы заявляли, что «Галоп-де-Ваш — столичный город, местонахождение Кримеровского колледжа, признанный центр культуры и самых лучших предприятий» или что «Гамбург, наш славный городок, живописнее всех. У нас каждый мужчина — широкая натура, каждая женщина — богоданная хозяйка, и все широко распахнут перед вами свои гостеприимные двери».
И вдруг, в самый разгар этих сердечных приглашений, золоченые двери бального зала распахнулись, и под визг труб появилось настоящее цирковое шествие. Это были зенитские маклеры, одетые ковбоями, наездниками, японскими жонглерами. Во главе шел Уоррен Уитби, в медвежьей шапке и красной с золотом куртке тамбурмажора. За ним, в костюме клоуна, колотя в барабан, шествовал бесконечно счастливый и шумный Бэббит.
Уоррен Уитби вскочил на подмостки, стукнул булавой и объявил:
— Мальчики-девочки, пора нам договориться! Коренной зенитец, конечно, любит соседей, но все-таки мы порешили перехватить следующий съезд, как мы перехватили у соседних городов производство сгущенного молока и картонной тары и…
Дж. Гарри Бармилл, председатель съезда, остановил
— Мы, конечно, весьма благодарны вам, мистер м-мм… но мы должны выслушать и других — пусть внесут свои предложения.
Громовой голос прогудел, как сирена:
— Эврика обещает бесплатные поездки по красивейшим местам.
Но по проходу уже бежал худой и лысый молодой человек и хлопал в ладоши:
— Я из Спарты! Наша Торговая палата телеграфировала мне, что она ассигнует восемь тысяч долларов на прием делегатов съезда!
С места вскочил человек, похожий на священника:
— Деньги решают все! Предлагаю принять приглашение Спарты!
И приглашение было принято.
Докладывала комиссия по подготовке резолюций. Было объявлено, что поскольку всемогущий господь в неизреченном своем милосердии призвал в текущем году в свою высокую обитель тридцать шесть маклеров, постольку данный съезд выражает сожаление, что господь бог это сделал, каковое решение секретарь должен незамедлительно занести в протокол и утешить осиротевшие семьи, послав им копии такового.
Вторая резолюция ассигновала председателю Ассоциации пятнадцать тысяч долларов на подготовку кампании за здоровую налоговую политику в законодательных учреждениях штата. В этой резолюции много говорилось об угрозе здоровым деловым начинаниям, о том, что надо помешать неосведомленным и близоруким деятелям совать палки в колеса Прогресса.
Потом докладывала комиссия по выбору подкомиссий, и потрясенный Бэббит с благоговением услыхал, что его назначили членом подкомиссии по обсуждению системы Торренса {35} .
Он был в восторге:
— Говорил же я, что год будет удачный! Джорджи, старина, тебя ждут большие дела! Ты прирожденный оратор, ты компанейский парень, словом — держись!
В последний вечер никаких официальных приемов не было. Бэббит совсем уже собрался домой, но днем Джиред Сасбергер с женой из города Пайонира пригласили Бэббита и У.-А. Роджерса на чашку чаю в ресторан «Каталпа».
Бэббит был знаком с ритуалом чаепития: он с женой торжественно пил чай в гостях не реже двух раз в год, но все же для него это было редким событием, и он чувствовал себя вполне светским человеком. Он сидел за стеклянным столиком в художественной гостиной ресторана, расписанной зайчиками, со стишками на березовой коре и «художественно оформленными» официантками в голландских чепчиках; он ел невкусные сандвичи с салатом и усиленно заигрывал с миссис Сасбергер, большеглазой и стройной, как манекенщица. С самим Сасбергером он познакомился уже два дня назад, и они звали друг друга «Джорджи» и «Сасси».
Сасбергер вдруг умоляющим голосом сказал:
— Слушайте, ребята, не уходите, сегодня наш последний вечер, а у меня в номере есть то самое, и лучшей коктейльщицы, чем моя Мириам, не найти во всех Штати Унидос, как мы, итальянцы, их называем.
С широкими радушными жестами Бэббит и Роджерс приняли приглашение Сасбергеров и последовали за ними. Миссис Сасбергер взвизгнула: «Ах, какой ужас!» — увидев брошенную на кровати рубашечку из прозрачнейшего кремового шелка. Она засунула ее в сумку, а Бэббит скалил зубы: