Беда
Шрифт:
– Почему, Чэй?
Чэй обогнал медленно ползущий по дороге мусоровоз.
– Это связано с моей семьей, – сказал он.
– Я догадался, поскольку ты поджег семейную фирму.
Чэй кивнул.
– Вряд ли из-за того, что им не нравилась музыка, которую ты слушаешь.
Чэй покачал головой.
– Или из-за того, что тебе запрещали поздно приходить по вечерам.
Опять то же движение.
– Из-за девушки?
Руки Чэя стиснули руль.
– Хватит, – сказал он.
Еще одна вспышка, а затем низкий глухой рокот. На этот раз Генри досчитал до десяти.
Чернуха заскулила. Чэй
Санборн, конечно, и не подумал проснуться.
Генри почесал Чернуху за ушами, но она никак не хотела успокаиваться. Она ерзала у него на коленях, выглядывала в окно, скулила и то поднимала, то опускала уши.
– У тебя когда-нибудь была собака? – спросил Генри.
Чэй вздохнул.
– Тебе все надо знать?
– Нет, не все. Так была или нет?
Чэй взглянул на Чернуху, потом снова перевел глаза на шоссе.
– Была, – сказал он.
– Что с ней случилось?
– Камбоджийским детям собаки ни к чему. Собаки – это для американских бездельников, которым не надо помогать родителям своим трудом.
Он снова посмотрел на Чернуху.
– Прямо как на митинге, – сказал Генри. – Камбоджийские дети хорошие, американские – плохие. Камбоджийским детям собаки не нужны, пусть их держат американские.
Чэй кивнул.
– Так что с ней случилось? – спросил Генри.
Наступила долгая пауза. Асфальт уносился под колеса со свистящим шорохом.
– Отец ее запер. Не давал еды. Бил, а меня заставлял смотреть – чтобы я научился быть сильным и независимым. А потом отвел куда-то и утопил.
На западе опять блеснуло, и Генри успел отсчитать только три секунды. Облака растолстели еще больше, и их фиолетовая масса заняла половину неба. Посмотрев на восток, Генри увидел, что желтизна июльского дня стала похожа на цвет лица больного, которого треплет лихорадка.
Чэй протянул руку к Чернухе, так что его ладонь оказалась у нее над головой. Чернуха подняла морду, и он медленно опустил руку, чтобы она могла ее лизнуть. Потом опустил еще ниже и положил ладонь ей на макушку. Чернуха прижала уши к голове, и Чэй почесал ее. Чернуха закрыла глаза от удовольствия.
Очередная яркая вспышка молнии; на этот раз гром шарахнул почти сразу. И тут же хлынул дождь – такой сильный и внезапный, что Санборн проснулся. Дождевые струи хлестали в окна пикапа, а по ветровому стеклу низвергался целый пенистый водопад. Чэй сбросил скорость, включил дворники и наклонился вперед, чтобы разглядеть дорогу.
– Кажется, там сыровато, – сказал Санборн.
– Хорошо спалось? – спросил Генри.
– Мне всегда хорошо спится. Мы еще на шоссе или зарулили в океан?
Примерно так это и выглядело. Дворники метались по стеклу, тщетно пытаясь очистить его от потоков воды и справляясь лишь с малой ее толикой. По крыше и бокам пикапа лупило с такой яростью, словно кто-то охаживал его железными цепями. Чернуха на коленях у Генри постаралась стать как можно меньше – видимо, в надежде спрятаться от молний, которые с треском раскалывали темноту
В конце концов Чэй остановился на обочине, включил аварийную сигнализацию, потому что ничего не видел в кромешной грозовой тьме, и они стали ждать – молча, чувствуя, как пикап раскачивает ветром, который все крепчал. Дождь по-прежнему оглушительно барабанил по машине, и у Чернухи был такой вид, словно она хочет закрыть уши лапами – что Генри и помог ей сделать.
– Любая гроза когда-нибудь кончается, – сказал он. И был прав. Любая гроза когда-нибудь да кончается. И вот молнии начали сверкать немного реже, и гром – рокотать немного дальше, и ветер больше не старался перевернуть пикап и дышал так, как будто он слегка запыхался, хотя дождь еще и не думал слабеть. Но вскоре небо на западе чуточку побледнело, а затем стало бледнеть все быстрее и быстрее. Чэй снова выехал на дорогу и снова повернул на север, и из облаков выглянуло предвечернее солнце – оно уже заметно спустилось к горизонту, – и под его лучами заблестели деревья, трава, каждый листочек и каждая частичка воздуха.
Генри повернулся и посмотрел на Чэя.
Его руки – обе – сжимали баранку так, что побелели костяшки.
И он плакал.
Одна тоненькая, блестящая полоска пересекала его лицо и заканчивалась крошечной капелькой на подбородке. Больше ничто его не выдавало. Губы были плотно сомкнуты, глаза не мигая смотрели вперед. Но была одна-единственная слезинка – и на ней зажегся солнечный лучик выглянувшего из-за туч солнца, лучик, который преодолел миллионы и миллионы миль темного, холодного, безжизненного пространства только ради того, чтобы заставить засиять эту крохотную слезинку на подбородке у Чэй Чуана.
Чернуха тоже ее увидела. Озадаченная, она потянулась к Чэю, наступив по пути на Санборна – он что-то недовольно буркнул, – понюхала его подбородок и лизнула.
Генри отвернулся и стал смотреть в окно.
Отец Генри говорил ему, что если они построят свой дом подальше от Беды, то она никогда их не найдет.
Но Беда нашла их. И сторицей отомстила за то, что они так долго от нее прятались.
Они остановились у заправки и купили три бутылки корневого пива – правда, это был уже не «Адмирал Эймс», потому что Портленд остался далеко позади. Все трое скинулись на бензин и снова вернулись на дорогу, где и съели ужин из пакетов, которыми снабдил их Майк. Чернуха проявила к ужину повышенный интерес – настолько повышенный, что проглотила все три куска яблочного пирога из всех трех пакетов.
Небо уже пыталось решить, что оно предпочитает – быть ярко-золотым или слегка порозоветь, когда Санборн наконец задал вопрос, давно требующий ответа:
– Ребята, а вы вообще знаете, куда мы едем?
– На Катадин, Санборн, – ответил Генри. – Забыл?
– Спасибо, мистер Эйнштейн. Ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду: знаем ли мы, как туда добраться, или насколько это далеко, или хотя бы можно ли добраться туда засветло?
Генри вынужден был признать, что у него нет никаких соображений на этот счет. Он рассчитывал, что о таких мелочах позаботится Франклин.