Беда
Шрифт:
– И это сделал его капитан.
Генри посмотрел на Таддеуса Бакстера.
– Капитан?
Таддеус кивнул.
– Вон он, выглядывает из своего дома.
Генри посмотрел на свой дом, изображенный неподалеку от горящего корабля. На капитана Смита за эркерным окном библиотеки. Генри наклонился поближе. Кажется, руки капитана были подняты к лицу.
– Зачем капитану поджигать свой собственный корабль?
– Возможно, причина в том, для чего он использовал его после Войны Короля Филипа [30] . Знаешь, какие
30
Война Короля Филипа – военные действия 1675–1676 гг. между английскими колонистами и индейцами в Новой Англии (Королем Филипом, по имени испанского короля Филиппа II, колонисты прозвали индейского вождя Метакомета за его жестокость).
Генри подумал об ошейниках с цепями. О мушкетах и саблях.
У него вдруг заныла шея, и он невольно потер ее.
– Рабов, – сказал он. – Рабов из Африки.
– Рабов – это правильно, – сказал Таддеус. – И напрашивается мысль, что из Африки. Так и я подумал сначала. Но нет, рабы были здешние. Индейцы. Те, что проиграли войну и попали в плен к славным губернаторам Плимутской колонии и колонии Массачусетского залива. Они заявили, что эти индейцы повинны «в жестоких и отвратительных убийствах и злодеяниях», и приговорили их к рабству на всю оставшуюся жизнь. Пленников было сто восемьдесят человек. Мужчины, женщины, дети.
– И их увезли на «Морском цветке».
Таддеус Бакстер кивнул.
– Да. Капитан Томас Смит навсегда забрал их из Новой Англии. Так он сколотил часть своего капитала. Он заковал этих индейцев в цепи, посадил в трюм и отвез на Карибские острова. Но на Карибских островах никто не захотел их покупать – кому нужны бунтари? Ему пришлось плыть с ними через всю Атлантику в Западную Африку, но и там их не удалось сбыть с рук. А ты ничего этого не знал, да? Видишь, сколько всего скрывается за одной старой гравюрой.
– И что с ними стало?
– Томас Смит избавился от них в Марокко. Продал, можно сказать, в самом далеком и не похожем на Новую Англию уголке земли, до какого только сумел добраться. Там они и остались.
– Это не объясняет пожара на корабле.
– Разве? Представь, что ты капитан Смит и что ты оставил сто восемьдесят человек в чужеземных краях практически без всего. Рабами. А сам уплыл обратно в единственную страну, которую они знали, на их родину, которой они лишились по твоей воле. Одному богу известно, что с ними случилось. – Таддеус Бакстер помедлил, и они вдвоем поглядели на старую гравюру. – Что бы ты чувствовал, если бы тебе день за днем приходилось смотреть, как этот корабль безмятежно стоит на причале?
– И он его сжег.
– Возможно. А может быть, «Морской цветок» во время шторма сорвало с якоря и выбросило на берег, и он сжег его, потому что корабль пришел в негодность. Точно никто не знает. Но, судя по этой гравюре, он не пытается его спасти, верно?
– Получается, что бухта не оправдала своего имени. Она же называется Бухтой спасения.
Таддеус Бакстер покачал головой.
– Это сейчас она так называется. Ее переименовали – может быть, в память о войне, а может, для того, чтобы о ней забыть.
В
Рану на ладони Генри вдруг засаднило.
Беда. Она была там – в огромных, вровень с мачтами, языках пламени, вырывающихся из трюма «Морского цветка», где незадолго до пожара сидели в оковах сто восемьдесят рабов. Она была на лице капитана Томаса Смита, который стоял в библиотеке и глядел на бухту, подняв руки к лицу, раскрыв рот от ужаса перед тем, что он сотворил. Она была там, в Бухте дикарей.
– Говорят, после этого он больше никогда не выходил из дома, – сказал Таддеус Бакстер. – Так и умер под своей крышей в одиночестве, зачах, боясь выйти в мир, который сам же помог создать.
Генри содрогнулся, хотя в музее было жарко и душно. Чернуха подняла на него глаза и мягко, будто с сочувствием, лизнула его ноющую руку. Потом потерлась мордой о его ногу, чтобы избавиться еще от нескольких крошек сахарной ваты.
– Откуда ты знаешь про «Морской цветок»? – спросил Таддеус.
– Собрал кое-что по кусочкам, – ответил Генри.
Таддеус повел рукой над своей коллекцией.
– Вот и я делаю то же самое, – сказал он.
Генри кивнул и протянул ему руку.
– Спасибо, – сказал он.
– Рад был познакомиться. Будь на горе поосторожней – это и к тебе относится, воспитанная собака. Но если бы вы спросили меня, я посоветовал бы вам денек обождать.
Генри взялся за ремень, и они с Чернухой вышли на улицу. Колокольчик звякнул им вслед. Генри еще слегка дрожал.
Как можно построить свой дом подальше от Беды, если Беда уже поселилась на этом месте раньше тебя?
Хотя Генри было не по себе, он вышел на Главную улицу Миллинокета с твердым намерением поскорее найти Санборна и Чэя.
Он решил, что лучше всего начать поиски с соседних улиц. К этому решению его самым непосредственным образом подтолкнуло то, что некоторые члены секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы до сих пор бродили туда-сюда, заглядывая за повороты и в успевшие открыться магазины.
Поэтому Генри нырнул в первый попавшийся переулок, прошел пару кварталов, а потом двинулся примерно в ту сторону, где оставил пикап. Чернуха наконец очистила морду от всей розовой ваты и туго натягивала ремень, очень огорченная тем, что ей приходится гулять на поводке, когда вокруг столько серых белок, которые залезают на деревья и смеются над ней с веток. Но Генри не собирался искать новые приключения на свою голову.
Пока они с Чернухой обозревали коллекцию Таддеуса Бакстера, день раскалился еще сильнее. Все листья на кленах обвисли, и было видно, как дрожит воздух над асфальтом. Время от времени Генри попадались на глаза люди со складными стульчиками под мышкой – они возвращались с демонстрации. Кто-то сидел на веранде в кресле-качалке и обмахивался веером. Кто-то разжигал жаровню для барбекю. На лужайках работали оросители. Праздничные флаги повисли, как кленовые листья. Кто-то слушал по радио старые шлягеры. Мимо проехал велосипедист с красно-бело-синими лентами на спицах.