Беда

Шмидт Гэри

– Туда, – сказал Чэй, кивнув вперед, и они зашагали по склону очередной лощины наверх, где не было воды – а значит, и комаров – и сосновые ветки покачивались под слабым, еле заметным ветерком.

Выбравшись из лощины, Генри поднял глаза на Катадин.

В лучах предвечернего солнца он выглядел суровым и несокрушимым. Зелень на его плечах не была зеленью молодой травки и кленовой листвы – это была скудная зелень растений, привыкших к борьбе за существование и таких же непритязательных, как местные фермы, которые на фоне горы казались совсем маленькими. Голые скалы были изборождены шрамами, словно Бог накинул на плечи лямку и вспахал гору огромным плугом.

Генри

покосился на Чэя, пытаясь угадать, не мелькнула ли у него та же мысль. Потом снова повернулся к горе и почесал Чернуху за ушами, а она полизала ему руку в знак благодарности за то, что он вынул ей из лапы острый сучок. Чуть ниже главы Катадина плыли облака, легкие, как каноэ. Верхушки сосен на ветру застучали друг о дружку, и Чернуха запыхтела, вывесив язык. Она была готова трогаться дальше.

И они тронулись дальше, держась параллельно дороге, которая маячила справа на краю поля зрения, проверяя после каждой лощины, что гора по-прежнему там, где ей полагается. Они шли, пока не пропустили время ужина – во всяком случае, по мнению Санборна. Местность вокруг постепенно выровнялась, потом они заметили, что идут под гору, и тут сосновые леса расступились, открыв перед ними озеро. Его извилистые берега уходили на восток и на запад в бесконечную даль – по крайней мере, так казалось в угасающем свете дня. Вода в озере была неподвижна, и синева потемневшего неба лежала на ней, точно краска на палитре художника. Они повернули по берегу на восток и стали потихоньку приближаться к дороге – машины уже ехали по ней обратно в Миллинокет, растеряв на ветру почти все праздничные украшения.

– Перейдем ее ночью, – сказал Чэй.

– Тогда давайте наконец поедим, – предложил Санборн, и его предложение было принято. Отряд остановился на берегу, и пока Чэй открывал три банки тушенки, Генри разжег примус Франклина. Они разогрели мясо и съели его с волчьим аппетитом. Потом Генри помыл одну банку и набрал в нее воды из озера. Вскипятил, сварил смесь зеленой фасоли с сушеным луком, и они употребили ее на второе. А потом Санборн вынул сковородку, высыпал в нее пакет стеблей спаржи, добавил по наитию банку консервированных сардин – и от этого блюда распространился такой чудесный запах, что они съели все руками прямо со сковородки.

Чернуха тоже получила свою долю – не спаржи, которую она понюхала, но есть не стала, а сардин, которые глотала целиком.

Когда они сидели, жуя рулетики с инжирной начинкой и глядя, как солнце опускается за гору, Генри подумал, что это был один из лучших ужинов в его жизни.

Они вымыли сковородку в озере, сплющили пустые банки и положили их в рюкзаки – больше убирать было нечего, потому что от еды не осталось ни крошки, – и зашагали дальше в тени, протянувшейся от самого Катадина. Небо за горой окрасилось в багровый цвет, хотя ее вершина была еще на свету и сверкала желтизной. Когда они добрались до шоссе, уже почти стемнело; они выбрали момент, когда ни слева, ни справа не было видно фар, поднялись по откосу на асфальт – что оказалось очень непросто после многочасовой ходьбы по сосновой хвое, – и перешли по низкому мосту озеро, в водах которого отражались последние лучи умирающего дня. Пик Катадина впереди до сих пор не померк.

На другом берегу они снова повернули на запад и шли по опушке рощи из старых лиственных деревьев, пока темнота не сгустилась и гора не исчезла из виду полностью – о том, что она никуда не делась, говорило только черное пятно на усыпанном звездами небе. Тогда они остановились, наломали сухих веток, добавили к ним валежника, который еще не слишком отсырел, и свалили все это в кучу. Чэй

принялся складывать костер, а Генри с Санборном натянули тент, развернули спальные мешки, повесили рюкзаки на деревья, выбрав сучья покрепче, и достали свитера для себя и еще одну регбийку Франклина для Чэя. Вечером, даже если сидишь у костра, надо обязательно одеваться потеплее, говорил Франклин, – эти слова буквально звучали у Генри в ушах, когда он распаковывал вещи.

Первая искра огня на привале – это признак надежды, но не о том думал Генри, когда смотрел, как Чэй, стоя на коленях и низко пригнувшись к земле, дует на алый краешек бересты. С каждым разом береста становилась все краснее и краснее и вдруг вспыхнула бледным язычком пламени, а потом мелкие прутики согнулись над ним и стали потрескивать, и от этого маленького очажка потянулся вверх столбик дыма. Огонь осветил руки и лицо Чэя, который подкладывал в него прутики и дул под низ сложенного шалашика. Скоро потрескивание сделалось постоянным, Чэй начал подкладывать дрова потолще – и солнечный свет, который накопили в себе эти ветки, ослепительно вспыхнул у них перед глазами. Они собрались вокруг, глядя, как пламя играет красным, белым и синим.

Они молчали, слушая, как трещит костер. Генри чувствовал за спиной присутствие горы, такой огромной, что она заслоняла собой звезды. И удивлялся, как это у него наворачиваются на глаза слезы, оттого что мир так прекрасен – и все же в нем хозяйничает Беда. Завтра он наконец доберется до своей заветной горы. Допустим, он доберется и ничего там не найдет – что тогда?

И что он вообще рассчитывает там найти?

Чэй подбросил в костер длинный сук. Искры взметнулись на пару метров, потом осели.

– А она выше, чем я думал, – сказал он.

Молчание. Генри смотрел в темноту.

– Может быть, когда-то люди, которые здесь жили, считали ее священной – местом, куда идут, если случается беда, – почти прошептал Чэй.

– По-моему, когда-то так и было, – сказал Генри.

– Я бы пошел к ней, если бы попал в беду, – сказал Чэй. И оглянулся. – Залез бы наверх и стал ждать. Наверно, чего-нибудь да дождался бы. Кто-нибудь бы пришел. – Он кинул в костер еще одну ветку, и тот вспыхнул. – Например, Майк, – сказал он.

– Ага, – сказал Санборн. – Чтобы ты поколол ему еще дровишек.

Чэй ничего не ответил. Он подобрал с земли ветку и содрал кору. Потом бросил все в костер.

Гора возвышалась над ними.

– Расскажи про лагеря беженцев, – попросил Генри.

Чэй посмотрел на него.

– Что ты помнишь?

Чэй придвинулся поближе к огню.

– Голод, – сказал он. – Я помню голод. Как ели траву. Как мать заставляла есть рыбу, от которой воняло. Помню, как один солдат взял меня, когда матери не было, и заставил ползать по полю на четвереньках, и мать прибежала за мной, потому что это он так проверял, нет ли там мин. Она побежала через все поле и схватила меня. В ту же ночь мы ушли из лагеря. Я помню тропу. И красные цветы на деревьях. Мы добрались до моря и нашли корабль с другими беженцами. Все кричали, просились на борт.

Чэй скрестил ноги и обхватил руками колени. Он просидел так долго. От тени Катадина пахнуло холодным ветром, и Генри придвинулся поближе к костру.

– И ты попал на корабль? – спросил Санборн.

Чэй кивнул.

– Да, – сказал он.

И вдруг Генри точно увидел это своими глазами – беженцев у моря, бросивших все, как паломники, которые отправились в дальние края, почти ничего о них не зная. Или еще хуже – как взятые в плен индейцы в трюме «Морского цветка». Толпу испуганных людей. В панике. В отчаянии.