Бега
Шрифт:
— Да ты чего мелешь?! — заорал Лубянцов и попытался ухватить Сергея за лацканы сюртука. — Да я тебя сейчас…
Малинин резко, без замаха, ударил его под дых. А когда тот, охнув, согнулся чуть не пополам, добавил ребром ладони по шее. Третий удар опрокинул Лубенцова на стоящий у стены диван.
Придя в себя, Лубенцов увидел в руках у того, кого он наивно принял за "карася" револьвер.
Это была самая полезная вещь, которую Сергей привез из прошлогодней поездки в Париж — шестизарядный самовзводный револьвер системы Эмиля Нагана образца 1878 года. По размерам он был значительно меньше,
— Пристрелю, сволочь сиволапая, — не говорил, а шипел Малинин. — За фальшивые деньги каторга тебе светит, а за сопротивление при задержании…
— Помилуйте, сударь! — взмолился Лубенцов, — Откуда-ж мне знать кто вы такой?
— Могу и представиться. Ротмистр Брусникин, из Департамента полиции. По твою душу из Петербурга приехал… А ну сознавайся, откуда поддельные кредитки?
— Мне их дали…
— Кто? Только не говори, что их тебе добрая барыня за красивые глаза подарила. Последний раз спрашиваю. Кто?
— Ба…ба…Байстрюков.
— А теперь расскажи за что?
— Ну, это… у трактира вчера… Сашка Чебурок, наездники… — бормотал, непослушным языком Лубенцов. И вдруг, что-то вспомнив, нагло выпалил, — Ничего я не знаю. И нету такого закона, чтобы людей невинных мордовать.
Малинин вздохнул:
— На нет, как говорится, и суда нет. Извини, Ваня, дать тебе помолиться не могу — спешу очень.
Он поднял револьвер. С Лубенцова вся наглость вмиг слетела:
— Не губите, ваше благородие… Родители старенькие… Я сын единственный… Ей-богу, всё, всё расскажу.
— Не расскажешь, а напишешь. Пошли к тебе в номер. Чернила и бумага там найдутся?
— Найдутся-с, я с утра маменьке письмо хотел писать…
— Да не трясись ты, Ваня. Получишь месяц — другой за оговор и драку и все дела. А запираться станешь — каторга.
Не меньше часа промучился Малинин, пока трясущийся от страха купеческий сын, корявым подчерком, под его диктовку писал "чистосердечные" признания.
В трактире Сергей подошел к столу, за которым трое дюжих городовых пили, разумеется, не чай. Крепко пожал руку Федотову:
— Спасибо, Михаил Федотич. Помогли вы мне.
В ладони Федотова, незаметно от других городовых, оказались две лубенцовские пятирублёвки…
… Когда Малинин добрался до 3-его участка Тверской части, Ефима Иванова там уже не было.
— Ещё утром Игнатий Францевич велел отпустить, — рассказал младший помощник пристава, — и рапорт обер-полицмейстеру на агента сыскной полиции Байстрюкова написал.
Оказалось, что в бильярдном заведении Карла Шольца обосновалась шайка шулеров. Клички некоторых из них Малинину были знакомы — "Василий Тёмный", он же "Купец Щебнев" и "Николай Николаевич Расплюев" или "Барин". Игра в тот злополучный для Ефима день шла очень крупная — двести рублей партия. Все зависело от последнего шара, который, буквально завис над лузой. Удар был Иванова. Промахнуться он никак не мог. Но кий только скользнул по шару и тот покатился в сторону.
Ефим Иванов игрок бывалый, заподозрил —
— Достанется теперь Байстрюкову на орехи, — довольно потирал руки помощник пристава, который, как и большинство сотрудников наружной полиции неприязненно относился к сыскным. — А то хорошо устроился, вместо того, чтобы карманников ловить, от шулеров кормится.
Получить копию рапорта было не сложно, благо деньги на подобные расходы пока имелись.
Глава 8. ПОЛОТЁР ИЛИ ОГРАБЛЕННЫЙ
Говоря о том, что побывать в Москве и не отобедать у Тестова — это одно и то же, что приехать в Рим и не увидеть папу, Феодосиев не преувеличивал. "Большой Патрикеевский трактир", открытый Тестовым в конце 60-х годов заслуженно считался одной из достопримечательностей города. Здесь бывала вся Москва. Да и не только. Петербургская знать специально приезжала к Тестову, чтобы отведать ракового супа с расстегаями, ботвиньи с осетриной и сухим тертым балыком, гурьевской каши… Брату нынешнего императора, великому князю Владимиру Александровичу (первому гурману из гурманов) приписывали слова о том, что Москва известна на всю Россию благодаря Царь-пушке, Василию Блаженному и тестовскому поросенку с гречневой кашей.
Компания беговых заняла отдельный кабинет. Когда половой в белоснежной рубашке принял заказ и вышел, Колюбакин нетерпеливо поинтересовался:
— Узнали что-нибудь?
— Говорите, Алексей Васильевич, — поддержал вицепрезидента Приезжев. — Здесь только свои. Николая Константиновича мы посвятили в наши заботы.
Лавровскому такой подход к делу не понравился, поэтому особо откровенничать он не стал. Без лишних подробностей, сообщил, что многое устроено руками некого сотрудника полиции, а вот кто стоит за ним пока не ясно.
— Соответствующие письменные доказательства у нас имеются, — сказал Малинин. — Не сомневаюсь, что генерал-губернатор, ознакомившись с ними в воскресенье согласится, что все происходящее — гнусные происки против бегового общества.
— Где бумаги? — спросил старший член общества Николай Сергеевич Пейч, известный своей осторожностью. — Давайте я их, для надежности, в несгораемый шкаф спрячу.
— Нет, Николай Сергеевич, — возразил Лавровский. — В воскресенье привезу, а пока пусть у меня побудут.
— А у тебя, Аркаша, новости какие? — продолжал расспрашивать Колюбакин.
Ответить Иволгин не успел. Три половых внесли огромные подносы с закусками. Разговор перешел исключительно на гастрономические темы. И не только из-за посторонних. Янтарный донской балык, розовая печерская семга, белорыбица со свежими огурчиками, белужья парная икра с зеленым луком, дымящиеся жареные мозги, нарезанный, не толще бумаги, окорок и многое другое к обсуждению неприятных вещей не располагали. Как и бутылки "Смирновской", выглядывавшие из серебряных ведерок со льдом.