Бега
Шрифт:
Но особый успех у читателей имел некий "Свой человек". Его обличительные фельетоны в стихах, подражание некрасовской поэме "Кому на Руси жить хорошо?", всегда вызывали много шума. В них доставалось буквально всем. То Городской Думе запретившей в целях экономии освещать городские улицы в календарные дни полнолуния, то железнодорожному начальству за антисанитарию на вокзалах, то взяточникам из полиции. Все себя узнавали. Но поделать ничего не могли — написано иносказательно, без имен.
На этот раз "отутюжили" Московское беговое общество. Фельетон так и назывался "Кому на
В каком году — рассчитывай,
В какой земле — угадывай,
Сошлись семь мужиков,
Семь здорово обманутых,
Надежинской губернии,
Уезда Рубль-Последнего,
Грош-Пятаковской волости,
Из смежных деревень:
Башиловка и Масловка,
Грузины с Живодеркою,
Ваганьково и Зыково,
С Петровска парка тож.
Сошлися и заспорили:
Кому живется весело
Вольготно на бегах?
Роман сказал наезднику,
Демьян сказал, что конюху,
Лука сказал "жучку",
Барышнику пузатому,
Сказали братья Губины
Иван и Митродор.
Старик Пахом потупился
И молвил в землю глядючи:
Их генералу главному
С усами тараканьими,
И Пров сказал: ему…
В усатом генерале, то и дело требовавшем: "Эй, Прошка! Рюмку водки мне!", без труда можно было узнать Александра Васильевича Колюбакина. Легко угадывались непоседливый, до суетливости Приезжев, осторожный Николай Сергеевич Пейч, прижимистый Александр Александрович Стахович и другие видные деятели бегового общества. А суть "поэмы" сводилась к тому, что нынешний тотализатор на московских бегах — сплошной обман и живут припеваючи, благодаря нему, только Колюбакин со своими ближайшими приспешниками. Мерзость, конечно, но к суду газету не привлечешь — фамилии не названы, город, в котором все происходит, тоже, да и бега не лошадиные, а тараканьи.
— В честности Александра Васильевича и Павла Павловича я не сомневаюсь, — сказал Феодосиев. — А вот за кассиров и счетовода не поручусь. Давно надо было арифмометры приобрести, тогда…
Закончить свою мысль он не успел. На Тверской, недалеко от генерал-губернаторского дома, их пролетка поравнялась с двухместным шарабаном, которым правил не кучер, а высокий полный мужчина в голубом жандармском мундире с серебряными аксельбантами. Феодосиев приветствовал его, приподняв цилиндр. Жандарм в ответ улыбнулся и помахал рукой.
— Александр Спиридонович Скандраков, — пояснил Николай Константинович. — Мы с ним давнишние приятели. Отчаянной храбрости человек. В Киеве, когда бомбистов арестовывали, у него патроны кончились, так он одного голыми руками скрутил, чуть шею не свернул… Кстати, наш брат — лошадник…
С Петербургского шоссе свернули на Беговую аллею, которая стараниями вице-президента была недавно шоссирована и обсажена тополями.
Остановились у главного подъезда беговой беседки. Через швейцарскую и приемную, где уже начинали собираться спортсмены, чтобы записать своих лошадей на призы, по полукруглой лестнице поднялись на второй этаж. Дверь справа, ведущая в членский зал, была закрыта. Зато из-за полу прикрытой двери слева доносились громкие голоса. На
— Уже читали? — спросил вошедших, красный как рак, Колюбакин. — За всю жизнь, и когда эскадроном командовал, и в полку, и здесь — чужой копейки не взял! Своих денег, сколько на общество извел — не считал. А теперь, оказывается, одному мне на бегах жить хорошо!
— К сожалению, многие люди склонны судить по себе. У воды, дескать, быть, да не напиться, — резко бросил, расхаживающий взад — вперед по балкону, Приезжев. — Заверяю вас, господа, приходно-расходные книги в полном порядке.
— А я прихожу к выводу, — вступил в разговор Пейч, — что напрасно мы отвергли предложение Лазаря Соломоновича. И деньги ведь не плохие предлагал.
— Какое такое предложение? — удивленно спросил Дмитрий Дмитриевич Сонцов.
Приезжев рассказал, что ещё зимой известный предприниматель и банкир Лазарь Соломонович Поляков обратился к администрации общества с предложением — взять тотализатор в аренду, "на откуп", как говорили раньше, сроком на пять лет. При этом общество лишалось бы права вмешиваться в дела тотализатора, которые он обещал вести на свои средства. Зато получало бы ежегодно по 50 тысяч рублей. Законам Российской империи, заверял Поляков, все это не противоречит.
Сонцов возмутился, и даже сорвался на крик:
— Почему я, как старший член общества, впервые об этом слышу? Кто дал вам право решать не советуясь? Тем более предложение, заслуживающее внимания…
Александр Александрович Стахович брезгливо поморщился:
— Откуп на бегах? Сразу вспоминаются, не доброй памяти, водочные откупы. Деньги нам, само собой, нужны, но эти будут плохо пахнуть…
Едва успокоили разошедшегося Сонцова.
Колюбакин вытер вспотевший лоб и обратился к Лавровскому и Малинину:
— Вот видите, какие дела… А вы ничего определенного так и не разузнали.
— Почему это не разузнали? — тут же ответил Алексей. — Кроме того о чем вам было доложено ещё вчера, мы установили, что злополучную записку Терентьеву подложили на конюшне. Кто именно, сказать пока не могу. Впрочем, в этом не наша вина — во вторник вечером меня на конюшню не пустили, хотя вы и обещали распорядиться.
— Ох, совсем забыл, — смутился Колюбакин. — Так езжайте, голубчик, туда прямо сейчас.
— Я с вами, — предложил Иволгин. — А то опять, чего доброго, не пустят. А я там свой человек.
Глава 14. "СВЯТОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕК" И КУХАРКА
— Садитесь, Алексей Васильевич. С ветерком прокачу! — предложил Иволгин, подходя к кабриолету, в который был запряжен крупный вороной жеребец с белой отметиной на лбу и такими же "чулками".
— Красавец… Призовой? — залюбовавшись им, спросил Алексей.
— С брачком. К иноходи, шельмец, склонен. И никто его на правильный ход поставить не может. Впрочем, если бы не этот порок — мне его не видать, не по средствам. А так, Коля Коноплин почти даром уступил… Если не секрет, почему вы считаете, что компрометирующие бумаги подложили Терентьеву на конюшне?