Белая чума
Шрифт:
Джон почувствовал, что в нем начались какие-то странные перемены настроения, когда он стоял в ожидании ритуала, придуманного специально для него. Сцена была одновременно смехотворной и сохраняющей внешние атрибуты, взятые напрокат у беспощадных судебных процессов.
Отец Майкл уставился неподвижным взглядом на стол перед собой, не отреагировав на легкий толчок мальчика, известившего о появлении Джона. Мальчик смотрел на Джона с откровенной скукой.
Джон направил свою мысль О'Нейлу-Внутри: «Они хотят убить меня, потому что думают, что я – это
О'Нейл-Внутри ничего не ответил.
Кевин внезапно повысил голос:
– Мальчик является свидетелем и скажет то, что должен, когда я прикажу!
Мальчик повернул голову и посмотрел на Кевина. Он истерично завопил:
– Ты дерьмо! Твоя мать думала, что родила ребенка, а вместо этого родила дерьмо!
Собравшиеся нервно рассмеялись. Кевин просто гадко ухмыльнулся.
– Ничего, пусть пока живет, – сказал он. – Мы знаем, что его слова взяты на помойке, как у всякой уличной шпаны.
Херити опрокинул бутылку виски и сделал большой глоток. Потом он осторожно поставил бутылку на стол и уставился на нее. Та была опустошена почти наполовину.
Отец Майкл посмотрел на Херити и Кевина.
– Вы не люди, а исчадья ада. Клятва ничего не значит для вас – будь она ваша собственная или чья-либо. Я хочу спросить тебя, Джозеф. Почему ты, зная, что в Америке есть отпечатки пальцев и зубные карты, угрожаешь этому мальчику и требуешь от меня нарушить тайну исповеди? Почему?
– Я делаю это потому, что хочу, чтобы этот мальчик заговорил, а не ты, – ответил Херити. – Никто не должен идти по жизни подобно молчаливому привидению!
– Я предаю тебя анафеме, – произнес отец Майкл глухим голосом. – Ты будешь проклят вечно, Джозеф Херити, и ты, Кевин О'Доннел. Я налагаю на вас проклятие из-за ваших грехов, и оно будет непрерывно расти с каждым вашим вздохом.
– Твое проклятие для нас ничего не значит, – ухмыльнулся Херити. Он сделал еще один глоток из своей бутылки.
В голосе Кевина проскользнула нотка нервозности.
– Жизнь и смерть находятся в наших руках, а не в ваших!
Отец Майкл повернулся к Джону.
– Прости меня, сынок, прошу тебя. Они бы стали пытать этого бедного мальчика. Я не мог этого допустить. Я нарушил тайну исповеди, прости меня за это.
Грудь Джона словно перетянуло стальным обручем. Тайну исповеди? Как это могло относиться к нему? Пот начал заливать ему глаза.
Кевин О'Доннел ухмыльнулся и открыл коробку на стуле возле него. Он вынул оттуда большой кувшин с толстыми стенками и поставил его на стол. Джон уставился на этот странный сосуд. Он был наполнен янтарной жидкостью, в которой что-то плавало. О'Доннел слегка повернул сосуд в сторону Джона, чтобы тот смог внимательно рассмотреть его содержимое. На Джона уставилось чье-то лицо.
Это была голова!
Глаза были закрыты, но губы слегка раздвинуты. Джон узнал третьего всадника, ехавшего вместе с Херити и Кевином.
– Познакомься с Алексом Колеманом, – сказал Кевин. – Наконец он замаринован в виски. Я уверен, что сбылась его мечта о райском блаженстве.
– Кевин
– Кевин, ты… – начал говорить Доэни.
– Не прерывай меня! Ты находишься здесь только потому, что мы тебя пока еще терпим, но скоро наше терпение кончится!
По сигналу Кевина из толпы вышли шестеро мужчин и заняли места в ряду стульев, усаживаясь со скрипом деревянных ножек по полу, покашливанием и приглушенными комментариями.
Кевин резко ударил по столу кусочком дерева, потом поднял его над головой.
– У меня в руках кусок корня лесного дерева из Кешелла. Это знак того, что здесь правит Ирландский Закон. – Он осторожно положил кусок дерева на стол. – Согласно старому обычаю, мы прибыли сюда на лошадях, как древние короли, подлинные завоеватели. Древние законы будут восстановлены. – Кевин еще раз оглядел комнату. – Присутствует ли здесь О'Нейл?
Никто не откликнулся.
– Семья арестованного покинула его, – продолжил Кевин. – Узник остался в одиночестве. – Он поставил сосуд около себя. – Но триумвират присутствует, и судебный процесс начинается. – Глаза Кевина оглядели комнату еще раз, остановившись наконец на Херити. – Настало время, Джозеф.
Херити осторожно отодвинул сосуд в сторону и вынул листок бумаги из стопки, лежавшей на столе. Он начал читать, изредка поглядывая на Джона.
– Прежде всего мы хотим сказать, что ты, узник, и есть Джон Рой О'Нейл. Мы утверждаем, что ты и есть создатель чумы, надругавшейся над нашей бедной землей и большей частью мира. Она сделала исключение только для британцев и язычников, для которых она стала легким наказанием. Мы говорим, что ты не имел права вредить нам таким трусливым манером. Что ты можешь сказать в свою защиту, Джон Рой О'Нейл?
Джон уставился на голову в кувшине. Она говорила с ним голосом О'Нейла!
«В чем моя вина? – спрашивала она. – Я сделал ошибку. Священник знает об этом! Я сделал ужасную, мучительную ошибку».
«Кто может это отрицать?» – подумал Джон.
«Что же мне еще было делать, – спрашивала голова, – если эти террористы-убийцы, которых ирландцы терпят и даже подстрекают, – что же мне еще было делать, чтобы отомстить за зверское убийство моей семьи?»
– Это была ужасная провокация, – прошептал Джон.
– Неужели узник решил заговорить? – вкрадчиво спросил Кевин.
Джон не слышал его. Голова продолжала говорить:
«Это ирландцы должны предстать перед судом! Это они позволили развиться терроризму!»
Джон молча кивнул.
Отец Майкл искоса глянул на Джона, спрашивая себя, что за странное спокойствие у этого человека, как будто он спрятался в каком-то тайном укрытии, куда не могут проникать звуки.
Доэни повернулся и посмотрел на Джона. «Черт бы побрал Ирландскую честь, – подумал он. – Что подумает этот бедный безумец, когда узнает, что прокурор – это я?»