Белогвардейцы
Шрифт:
– Вот так они, паразиты, на посту и дрыхнут, - процедил сквозь зубы Задорожный,
– А вы проверьте, - усмехнулся Крымов.
– Придется, - кивнул Задорожный, не уловив иронии, опрокинул в себя водку, легко поднялся.
– Разрешите идти, господин полковник?
– Подождите, - Вышеславцев вытащил из полевой сумки карту, отодвинув посуду, разложил ее на столе, - Пора из "мешка" выбираться... Настя, до станции далеко?
– Верст двенадцать-тринадцать.
– Есаул, необходимо выяснить, кто там и что...
– К Новороссийску?
– Да.
– А дальше?
– сухо спросил Задорожный.
– Небольшое морское путешествие, - шутливо заметил Крымов.
– Меня это не устраивает.
Вышеславцев оторвался от карты. Задорожный поймал его взгляд, и какую-то долю секунды они смотрели друг другу глаза в глаза, зрачок в зрачок: первый - властно
и требовательно, желая знать правду, какой бы горькой она ни была, второй - с явным недоумением и замешательством, как будто хотел сказать: "Ну что я могу поделать, если нам с тобой такой расклад выпал".
Вышеславцев снова склонился над картой, ноготь большого пальца уперся в Крымский полуостров.
– По всей вероятности, сюда.
Задорожный заметил все: и непривычную растерянность полковника, и его нерешительность, когда он склонился над картой, и безразличие Крымова, очевидно смирившегося с положением загнанного зверя, но виду не подал, щелкнул каблуками, спросил;
– Разрешите идти?
– Идите.
Есаул вышел, и через минуту с улицы донесся дробный, приглушенный снегом перестук копыт сорвавшейся в галоп лошади.
– А он умнее, чем я думал, - сказал Крымов.
– Здраво рассуждает и... У него есть стержень - знает, что ему делать.
– Ну и что же он, по-вашему, будет делать?
– спросил Вышеславцев, почесывая невесть откуда взявшуюся кошку, которая примостилась у него на коленях.
– Не знаю. Но решение он принял.
– А вы?
– А что я? ~ вздохнул Крымов.
– Я свой выстрел сделал. И промахнулся. Теперь очередь за противником.
– Он встал, задумчиво прошелся по комнате, заметив на стене гитару, сиял, осторожно тронул струны. Звук понравился.
– Чья?
– спросил.
– Мужа, - ответила Настя, вздрогнув от резкого и требовательного стука в окно.
– Кто?
– вскинулся дед. Посторонний звук подействовал на него, как револьверный выстрел.
– На печь лезь!
– зыкнула па него Настя, набросила
Полушубок и скользнула за дверь. Через минуту вернулась, бледная, с широко распахнутыми, испуганно блестевшими глазами.
– До вас, Владимир Николаевич!
– Кто?
– Жид.
– Жид?
– переспросил Вышеславцев, думая, что
ослышался.
– В барском доме жиды остановились, беженцы; а ваши их... того!
–
– Вышеславцев, догадываясь, что произошло, раздраженно махнул рукой.
В комнату расторопно вкатился высокий, неопределенного возраста человек - заячья, потерявшая форму шапка, ветхое драповое пальто до пят, шарфик из гаруса, из-под которого светилась длинная, худая, грязно-желтая шея. Глаза смотрели напряженно и заискивающе. Так смотрят дворовые собаки - дадут или не дадут кусок мяса.
– Я вас слушаю, - сказал Вышеславцев.
– Помогите, господин...
– Кадык дернулся, шея плоско, точно у кобры, расширилась, образовав по бокам глотки две напряженные жилы с провалом посередине.
– Простите, я не разбираюсь в званиях...
– Полковник.
Старик неожиданно рухнул на колени.
– Помогите, господин полковник! Дочек насилуют, а
младшей только четырнадцать...
– Встаньте!
– Вышеславцев натянул шинель, взглядом поторопил Крымова и выскочил на заднее крыльцо.
– Машков! Нестеренко!
Из баньки вывалился Федя.
– Коня!
Черное, усыпанное яркими звездами небо... Дивная березовая роща... Белый двухэтажный каменный дом, похожий на собирающегося взлететь лебедя... Идиллия!
Патриархальная Русь!
Вышеславцев пришпорил коня, подъехал ближе и только тут обнаружил, что лебедь смертельно ранен: правый флигель разрушен, парадные днери вырваны, зияющие провалы окон озарены пламенем. Вместо с пламенем рвалась на свободу зажигательная мелодия знаменитого еврейского танца.
– Гоголь! Мистика!
– пробормотал Крымов, соскакивая с коня и прислушиваясь.
– Вы знаете, что они поют?
– Сейчас узнаю.
– Вышеславцев обернулся, взмахом руки велел Машкову и Нестеренко следовать за собой.
Посреди огромной, очевидно парадной, залы полыхал костер. Вокруг него, взявшись за руки, кружился хоровод - мужчины, безусые юнцы, женщины. Баянист наяривал "Семь сорок", а хор, дружно отплясывая, чеканил: "Бей жидов, спасай Россию!" Руководил этим смешанным хором взводный второго эскадрона подъесаул Колодный. Он стоял в центре, дирижировал и то и дело орал: "Веселе-ей!" И для устрашения размахивал шашкой. Острый клинок, отливая серебром, разгульно свистел над головами танцующих.
– Это не Гоголь - Вальпургиева ночь!
– сказал Вышеславцев и, чтобы прекратить вакханалию, выстрелил в потолок.
Подъесаул, узнав командира, бросил шашку в ножны, баянист выронил баян, хоровод рассыпался, рассосался по дверям-щелям.
– Они там, - тронул Вышеславцева за рукав старик - Мои девочки там! Дрожащей рукой он указал на вход по внутренние покои.
– Помогите, я боюсь, что...
Вышеславцев шагнул в коридор, прошел несколько метров и остановился: тьма - руки вытянутой не видать.Прислушался. Где-то рядом делились впечатлениями: