Белые флаги
Шрифт:
– Потом?
– Я пришел утром. Дверь отворила мне Лейла. Увидя меня, она с воплем бросилась в комнату. Потом я целый час валялся в ногах у матери, выпрашивая у нее прощение, обещал исправиться, начать новую жизнь... В общем, нес разные глупости... Потом я глядел на счастливое лицо матери и... Так было до вечера... Вечером пришли гости. Какие, собственно, гости - несколько девчат и парней, товарищи Лейлы. Некоторые из них знали меня и потому здоровались со мной кто боязливо, кто с удивлением... И вдруг появилась она! В том же наряде, что и в тот день... Вошла, как богиня, озарив комнату своим сиянием!.. С
– Знакомьтесь, это - мой брат Како, а это - моя подруга Динара с супругом, - донесся до меня голос Лейлы.
Я увидел, как керамический предмет выпал из рук Динары и разлетелся вдребезги у ее ног... Потом она закрыла глаза руками, повернулась и выбежала из комнаты...
– Дальше?!!
– прошептал я.
– Все! Это был конец... Дом опустел. Гости разошлись, почувствовав, что произошло что-то странное, но не поняв - что именно. Об этом знал я один и смутно догадывалась Лейла. Потом мать валялась у меня в ногах, умоляя не уходить из дому или же уйти, предварительно пристрелив ее с Лейлой и спалив дом.
– И ты все же ушел?
– Ушел.
– Скотина ты, Девдариани!
– Знаю. Слабовольнее вора нет человека на земле. Напрасно люди думают, что воры народ сильный, с характером... У нас есть воля, но...
– Что но?
– Есть там, где она вовсе не нужна!
– сказал Девдариани, отворачиваясь к стене.
ПРОШУ ВСТАТЬ, СУД ИДЕТ!
В зале был один-единственный человек - обвиняемый. Председательствующий печально оглядел пустующий зал, кашлянул в кулак и кивком головы пригласил обвиняемого сесть...
Тот сел.
– Суд заранее приносит глубокие извинения уважаемому обществу и обвиняемому за то, что он по весьма серьезным и уважительным, к тому же независящим от него причинам лишен возможности соблюсти все пункты процессуального кодекса, а следовательно, и полный ритуал судебного заседания.
– Председательствующий отер рукавом выступивший на лбу пот. Зал безмолвствовал.
– Сегодня, - продолжал председательствующий, - двенадцатого августа сего года, рассматривается дело по обвинению Исидора Иосифовича Саларидзе в преступлении, предусмотренном сто четвертой статьей Уголовного кодекса Грузинской ССР.
Председательствующий сел.
– Обвиняемый, встаньте!
Саларидзе встал.
– Фамилия?
– Саларидзе.
– Имя, отчество?
– Исидор Иосифович.
– Возраст?
– Рожден в шесть часов утра одиннадцатого мая тысяча девятьсот десятого года в городе Хашури. Имею высшее образование. Владею грузинским языком, французским и немецким языками. По профессии экономист. Работал в Статистическом управлении, женат. Жена скончалась в тысяча девятьсот шестидесятом году. Имею дочь и внучку. Жил на Вашлованской улице, номер сто пятьдесят один. Член партии с тысяча девятьсот тридцатого года.
– Были членом партии, - поправил председательствующий.
– Был и есть!
– повторил Саларидзе.
Председательствующий не возражал.
– Обвиняемый
– Получил в прошлую субботу.
– Ознакомились ли вы с обвинительным заключением?
– Да, ознакомился.
– Признаете ли себя виновным в предъявляемом обвинении?
– Нет!
Ответ был для председательствующего явно неожиданным. Он обвел растерянным взглядом сидевших рядом с ним за длинным деревянным столом людей. Те утвердительно кивнули головой. Тогда председательствующий обратился к пустому залу:
– Приступаем к судебному разбирательству. Дело рассматривает Верховный суд в следующем составе: председатель - Накашидзе, государственный обвинитель - Девдариани, народные заседатели - Гулоян и Гоголадзе.
Объявив состав суда, председатель умолк и долго пристально смотрел на сидевшего на табуретке подсудимого - съежившегося, словно продрогший воробей, старика, с припухшими веками и мешками под глазами.
– Подсудимый Саларидзе, у вас нет отвода в отношении состава суда?
– Нет!
– привстал Саларидзе.
– Имеете какие-либо претензии?
– Нет!
– При предварительном следствии вы отказались от защиты?
– Так точно!
– Может, желаете, чтобы суд назначил вам защитника?
– Никак нет!
– В таком случае прошу вас дать суду показания по предъявленному вам обвинению и известным вам обстоятельствам дела!
Председатель оперся локтями о стол, положил голову на скрещенные ладони, закрыл глаза и приготовился слушать.
– Около часу ночи меня разбудил протяжный звонок, - начал Саларидзе.
– Я понял - вернулся зять. Дочь, видимо, спала: звонок звонил не переставая. Наконец послышался звук открываемой двери и голос зятя - он вошел, что-то напевая.
– Завалилась? Не ждешь меня?
– рявкнул он задиристо и грохнул чем-то об пол.
– Не шуми ради бога, люди спят. Поздно уже, иди ложись!
– спокойно ответила дочь.
– Люди? Какие люди? Ах, твой папаша-экономист, да?
– И ребенок спит.
– Ребенок мой! Хочу разбужу, хочу - нет!
Зять все расхаживал по прихожей. Я понял - он опять пьян. Потом они ушли к себе в комнату, в комнату моей дочери и зятя. Я слышал громкие голоса, однако слов не разбирал. Дочь о чем-то просила, уговаривала его, а он все более расходился, орал, ломал какие-то вещи. Несколько раз жалобно вскрикивала дочь, потом заплакал ребенок. Не было сомнения - он избивал мою дочь!.. Я не мог больше терпеть. Встал, зажег свет и пошел в комнату дочери и зятя. Дочь сидела на кровати, утирая одной рукой сочившуюся из разбитой губы кровь, а другой поглаживала по головке ребенка.
– Убью вас, неблагодарные, мать вашу!..
– орал зять.
– Убирайся отсюда! Убирайся, старый хрыч, мать твою!..
– завопил он еще громче, увидя в дверях меня.
Я подскочил к нему и дал затрещину. Сперва он оторопел от неожиданности, а потом ударил меня. Удар был очень сильный. Я упал на пол. Дочь с криком бросилась ко мне.
– Животное! Зверь!
– рыдала она, суетясь надо мной.
– Дедушка-а!
– ревела внучка.
Я кое-как поднялся, пошатываясь, прошел в свою комнату, снял со стены охотничье ружье двенадцатого калибра и вернулся. При виде ружья зять вздрогнул.