Белые флаги
Шрифт:
– Уточните: часто пил, часто скандалил или часто бил?
– Я уточняю: пил, скандалил, вел себя по-хамски! Что здесь непонятного!
– Подсудимый Саларидзе! Вы напрасно нервничаете! Мы хотим установить облегчающие вашу вину обстоятельства, поэтому не обижайтесь, если мы задаем вопросы, даже незначительные! Все, что здесь делается, - в вашу же пользу!
– объяснил заседатель Гоголадзе.
– Благодарю вас!
– нервозно ответил Саларидзе.
– Вот именно, вы должны быть благодарны нам! А теперь скажите, что значит: "за последнее время"?
– Не понял вас!
– Вы заявили: "За последнее время он часто пил, скандалил..."
– Год, примерно год, как это началось...
– А что же с вашим зятем произошло год тому назад? Почему он вдруг стал пить и скандалить?
– Не знаю!
– В своих показаниях вы дважды произнесли "комната моей дочери и зятя". И вообще, вы называете сперва дочь, а потом зятя.
– Да, это так.
– Почему?
– Потому что дочь - моя дочь, а комната эта ее, дочери, а он перебрался к нам после того, как стал ее мужем.
– Так. Понятно.
– Что значит - понятно!
– взорвался Саларидзе.
– А как, по-вашему, я должен называть комнату в моем доме - "комната зятя"?! Это, по-вашему, было бы правильнее?!
– Было бы правильнее назвать так: "их комната".
Саларидзе вздохнул.
– Еще вопрос. Вы сказали государственному обвинителю, что крикнули зятю: "Убирайся Из моего дома!" Так?
– Да, так!
– Тем самым вы намекнули своему зятю на то, что он живет не в собственном, а в чужом, то есть в вашем, доме?
– Это он знал без моих намеков!
– Значит, в чужом доме, да?
– Пока я жив, мой дом будет называться моим домом! А после моей смерти...
– Саларидзе вдруг осекся, поняв, что сказал нечто глупое и ненужное... А заседатель, не дав ему опомниться, продолжал с видом победителя:
– А не кажется ли вам, Саларидзе, что такая ваша позиция послужила причиной пьянства и хамского, как вы говорите, поведения вашего зятя?
– Нет, не кажется!
– упрямо ответил Саларидзе.
– Что же в таком случае? Может, друзья?
– Нет!
– Женщины?
– Нет!
– Может, он завел любовницу?
– Нет!
– Перестал заботиться о семье?
– Нет!
– Что же тогда, что?
– Деньги!
– Что?
– лицо Гоголадзе перекосилось от удивления.
– Деньги!
– Ничего не понимаю...
– Год тому назад мой зять был отличным парнем, уважительным, спокойным, что называется, тише воды, ниже травы... Но вот однажды он вернулся домой навеселе, стал посреди комнаты с несколько смущенным, но вместе с тем победоносным видом и небрежно бросил на стол пачку двадцатипятирублевок.
– Что это?
– спросила дочь.
– Моя доля!
– ответил зять. Дочь унесла деньги в свою комнату.
– Откуда это?
– спросил я.
– Из тигриного зада! Так он и ответил мне, уважаемый народный заседатель!
– обернулся Саларидзе к Гоголадзе. Тот промолчал.
– Вот с того дня и началось крушение нашей семьи... Спустя неделю зять выразил во время обеда недовольство, что за столом нет хашламы*. Потом он как-то заявил, что плевал на такую семью, где в подвале не сыщется хотя бы тонна вина, дюжина ящиков "Боржоми", две дюжины пльзенского пива да сотня сушеной воблы. В следующий раз, когда он снова принес деньги и я опять спросил откуда они, он по-прежнему сослался на тигриный зад и добавил, что я только напрасно занимаю свое место на работе и что вообще мое поколение не умеет жить.
_______________
* Х а ш л а м а - мясное блюдо.
– Минуточку!
– прервал
– А спрашивала ли ваша дочь у мужа, где и как он добывает деньги?
– К несчастью, об этом жены мужей не спрашивают!
– Дальше?
– спросил председатель.
– Я предостерег его, что в один прекрасный день он попадет за решетку и с него спросят за все. Он ответил на это, что все мы давно уже арестованы и отбываем наказание, только не чувствуем этого... Когда же я возразил, что отнюдь не отбываю никакого наказания и спокойно сплю, потому что не совершаю бесчестных поступков, он рассмеялся мне прямо в лицо.
– Почему так?
– "Давление сто восемьдесят на сто, острая стенокардия, отложение солей, бронхиальная астма, эмфизема! Я и твоя дочь с минуты на минуту ждем твоего конца! И это ты называешь спокойным сном?" - вот как он ответил мне... Затем вдруг обнаружил, что у моей дочери, оказывается, низкая талия, редкие зубы и некрасивый нос, что она, подобно своим подругам, сплетница и провинциалка и что читает она ночи напролет лишь для того, чтобы производить на людях впечатление умной, начитанной женщины... Ни я, ни моя дочь ни разу не напомнили ему, что в наш дом он явился в залатанных брюках, рваных туфлях и перелицованном пиджаке и что на работу, откуда он сейчас таскал эти проклятые деньги, он пошел в моих брюках.
– У людей плохая память!
– вставил председатель.
– Наоборот, память у людей настолько хороша, что они не забывают забыть все, абсолютно все!
– Оглядываться никто не любит. Люди боятся, как бы, оглянувшись, не провалиться в яму, - произнес прокурор.
– Поэтому, прежде чем оглянуться, следует остановиться. Нельзя оглядываться и бежать вперед одновременно! Тем более если впереди яма, колодец, пропасть... Понятно?
– спросил подсудимый.
– Подсудимый Саларидзе! Вопросы здесь задаем мы!
– напомнил председатель и сам же смутился.
– О да, извиняюсь!
– спохватился Саларидзе.
– Продолжайте!
Подсудимый задумался, припоминая, на чем он остановился, потом продолжал:
– Однажды он с сожалением заметил, что моя дочь похожа на меня... Он деградировал с катастрофической быстротой... Приносил домой уйму продуктов, одежды, обуви. Только за полгода купил жене три шубы, десятки пар сапог, туфель, целую дюжину платьев, дорогие кольца, браслеты... Все это он приносил обычно пьяный и швырял прямо на пол. Я забеспокоился не на шутку. Но первой ему выразила свои опасения моя дочь. И вот тогда-то она и была впервые избита... Как-то ночью он изрезал все шубы и платья жены, изрубил все ее сапоги и туфли и ушел из дому... Спустя месяц заявился в сопровождении товарищей, плакал, каялся и принес крупную сумму денег... Дочь моя таяла на глазах. Она стала избегать меня, а когда мы встречались, старалась притворяться счастливой и беззаботной. В такие минуты мне хотелось плакать, хотелось умереть, потому что она была похожа на сумасшедшую, свыкшуюся со своим недугом и довольную своей судьбой... Это повторилось дважды - дважды он избивал ее... А я сидел в своей комнате уничтоженный, униженный, оскорбленный, поруганный, с оплеванной душой... Я не отпускал от себя внучку, старался оградить ее от страшной драмы, происходившей в нашем доме, но это было бесполезно... Ребенок понимал все, понимал больше, чем я, ибо он хотел знать все, что творилось там, в комнате матери и отца... Так длилось до того дня... В тот день он избил ее в третий и последний раз... Все кончилось... Больше я ничего не знаю... Подсудимый сел и не вставал до тех пор, пока ему не было предоставлено последнее слово.