Белый лебедь
Шрифт:
Этот страх оказался сильнее волнения. И когда она на следующее утро встала с постели, она уже едва дышала.
Ей хотелось пойти к Грейсону. Поговорить с ним. Посидеть с ним. Чтобы он заверил ее, что все будет хорошо. Но все было совсем не хорошо. Она не может играть Баха, а Грейсон скоро съедет отсюда.
Когда до концерта оставалась всего одна неделя, Софи поспешно оделась, торопливо застегнула платье и бросилась вниз по лестнице.
Но в холле она остановилась, заметив Грейсона, стоящего посреди разоренной библиотеки. Она смотрела на него и не могла
Он медленно повернулся, почувствовав ее взгляд. Лицо его на мгновение просветлело, словно он был рад ее видеть. Сердце у нее забилось. Но он нахмурился, и наваждение исчезло.
— Доброе утро, — произнес он любезным тоном, каким обычно приветствовал своих клиентов, — деловито и сухо.
— Доброе утро, — ответила она, стараясь держаться независимо. Ей так хотелось поговорить с ним, но его хмурый вид не располагал к разговорам. — Не хотите выпить со мной чаю?
Что-то дрогнуло в его лице, и он поднял руку, словно хотел дотронуться до нее. Но, опомнившись, снова нахмурился. И опустил руку.
— Я должен быть в суде. Ищу один документ. Он повернулся и пошел к себе в контору, оставив Софи стоять в холле. Она пошла за ним, рассерженная и обиженная, но с твердым намерением вызвать его на откровенность.
— Скажите, вы меня ненавидите? — спросила она, остановившись в дверях.
Грейсон оторвался от чтения бумаг, лежащих на столе. В его темных глазах мелькнуло что-то, чему она не могла найти определения.
— Не нужно, — попросил он, ив словах этих прозвучала угроза — и мольба.
— Почему же? Вы больше не хотите жениться на мне. Я давно это знаю. Но почему вы не обращаете на меня внимания, как будто мы никогда не были друзьями?
— Мы слишком взрослые, чтобы быть друзьями, Софи. Взрослые не бывают друзьями, по крайней мере мужчина и женщина. А теперь извините, мне нужно прочесть эти документы перед тем, как отправиться в суд.
В тот день приехал ее отец, его длинное узкое лицо было озабочено. Рядом с ним шла Патриция.
— Доброе утро, принцесса, — ласково проговорил Конрад. — Мы с твоей мачехой беспокоимся.
— Почему? — спросила она, стараясь говорить беспечно.
— Мы не видели тебя столько времени, и…
— По городу ходят слухи, что твоя помолвка с Грейсоном расторгнута.
— Патриция! — повернулся к жене Конрад.
— Что? Какое будущее ждет наших дочерей, если она опять все испоганит?
«Наших дочерей». Как будто Софи — не одна из них. Эти слова наполнили ее сердце обидой и горечью.
— Где мы возьмем деньги, которые заплатил тебе за нее Грейсон?
Софи передернулась, но отогнала от себя эти слова. Она сосредоточенно смотрела на пол, на черно — белый мрамор, похожий на клетки шахматной доски.
Мачеха шагнула к ней.
— Разве ее заботит, что мы разоримся, если она не выйдет за Грейсона Хоторна?
— Довольно, Патриция, — с угрозой проговорил Конрад, и голос его промерцал в вестибюле.
Софи резко вскинула
— В последнее время я только и думаю о том, что здесь произошло, — задумчиво произнес он. — Пока я жив, я буду помнить, какое у тебя было лицо, когда мы сказали тебе о твоей помолвке. И я вижу, что ты до сих пор подавлена. Ни один отец не останется к этому равнодушен. — Голос его напрягся. — Даже я. Тогда-то я и понял, что, подписывая контракт, я думал не о тебе, а о себе. — Он грустно улыбнулся. — Но знай, я действительно полагал, что помолвка с Грейсоном — самое лучшее для тебя и для него.
— Господи, Конрад! — взвизгнула Патриция.
— Я сказал — хватит!
Напряжение повисло в воздухе, ее отец и его жена сверлили друг друга ненавидящими взглядами. Патриции хотелось накричать на мужа, и обычно она не отказывала себе в этом удовольствии. Но что-то изменилось, может быть, в этот самый момент. И, съежившись под тяжелым взглядом Конрада, она промолчала.
Конрад крепко зажмурился, а потом снова взглянул на Софи.
— Я сделаю все, чтобы исправить зло, которое я тебе причинил.
— Ах, папа, — прошептала она, в горле у нее саднило от внезапно подступивших, но не пролитых слез. — Все в порядке. Помолвка расторгнута.
Патриция ахнула.
— А Грейсон вернул мне «Белого лебедя».
— Господи Боже мой, да как же мы с ним расплатимся? — запричитала Патриция.
— Этого вам не придется делать, — сообщила Софи. — Я — известная виолончелистка, и я верну Грейсону Хоторну все до последнего цента.
— Софи, — ласково произнес ее отец. — Ты всегда была сильной, и я всегда гордился тобой. Я пришел сюда сегодня, чтобы сказать тебе об этом. Ни о чем не беспокойся и порадуй нас своим талантом.
Сердце у нее дрогнуло.
— Ты заслужила это выступление, — продолжал он. — Ты заслужила его уже давно. Теперь оно твое, и я не хочу, чтобы моя глупость каким-то образом все испортила, В эту субботу ты будешь иметь грандиозный успех. Я всегда знал, что когда-нибудь это произойдет. — Его лицо озарилось улыбкой, исполненной надежды. — Я сам найду способ расплатиться с Грейсоном.
— Ах, папа, — нежно проговорила она.
Концерт. Она мечтала об этом концерте — и смертельно боялась быть освистанной. Если она не сможет сыграть Баха, тогда ей придется устроить обычное представление.
— Я люблю тебя, Софи.
Но будет ли он любить ее после того, как услышит ее игру?
Едва за ними закрылась дверь, как ее охватила тревога и неуверенность. Она не могла заставить себя чем-то заняться, потому что снова и снова проигрывала в уме сюиты Баха, надеясь, что в какой-то момент она найдет нужное решение и сыграет их так, как задумал великий композитор. В конце концов она чуть не захлебнулась в потоке нот, которые внезапно обрушились на нее.
Она не может устроить представление. На этот раз — нет. После тех слов, которые сказал ее отец и которые она уже не надеялась услышать.