Белый отряд

Дойл Артур Конан

– А почему же они тогда не покупают себе пищу? – спросил сэр Найджел. – Клянусь апостолом, мне показалось, их кости вот-вот проткнут кожу.

– Это они от злости и зависти худые. У нас тут есть такая поговорка: «Побей мужика – он тебя погладит, погладь мужика – он тебя побьет». Не сомневаюсь, что так же дело обстоит и у вас в Англии.

– Ma foi, нет, – отозвался сэр Найджел. – Среди моих спутников есть двое из того же сословия, и я не сомневаюсь, что они в эту минуту полны вина, как бочки в вашем подвале. Если кто их изобьет, они его так «погладят», что он век не забудет.

– Мне это непонятно, – ответил сенешал. – Сколько я ни встречал английской знати и рыцарей,

никто бы не стерпел дерзости от черни.

– Может быть, милорд, в Англии бедняки добрее и сдержаннее, – рассмеялась леди Рошфор. – Боже мой, вы даже представить себе не можете, насколько мужичье безобразно! Плешивые, беззубые, скрюченные, сутулые; что до меня, то я не постигаю, как, будучи благ, господь бог мог создать таких людей. Я просто не выношу их вида, поэтому мой верный Рауль обычно идет впереди меня с дубинкой и прогоняет их с моего пути.

– А все-таки и у них есть душа, достойная госпожа, и у них есть душа! – пробормотал капеллан, седой старик с усталым, терпеливым лицом.

– Да, я слышал, как вы им это твердили, – заметил владелец замка, – и что касается меня, отец, хотя я верный сын нашей святой церкви, но полагаю, что полезнее было бы вам совершать церковное служение и учить детей моих воинов, чем ходить по деревням и внушать этим людям мысли, которые у них без вас никогда бы не возникли. Я слышал, как вы объясняли им, что их души ничем не хуже наших и будут пребывать на том свете наравне с усопшими из древнейших оверньских родов. Я же лично уверен в одном: на небесах много храбрых рыцарей и доблестных джентльменов, которые отлично знают, как получше устроиться, потому нам нечего бояться, что мы окажемся в одной толпе со всякими мужиками и свинопасами! Перебирайте свои четки, отец, читайте свою псалтырь, но не встревайте между мной и теми, кого король отдал мне.

– Бог да поможет им! – воскликнул старик священник. – Более высокий властитель, чем ваш, дал их мне, и я заявляю вам здесь, в вашем собственном замке, сэр Тристрам де Рошфор, что вы совершаете тяжелый грех в отношении этих несчастных и что придет час – может быть, он уже близок, – когда рука господня тяжело покарает вас за ваши деяния.

Сказав это, священник встал и медленно вышел.

– Чума его забери! – воскликнул французский рыцарь. – Но скажите мне, сэр Бертран, что можно сделать со священником? Ведь с ним нельзя биться, как с мужчиной, и его нельзя уговаривать, как женщину!

– О, сэр Бертран знает, хитрец! – заявила леди Рошфор. – Разве мы все не слышали, как он в Авиньоне выжал из папы пятьдесят тысяч крон?

– Ma foi, – заметил сэр Найджел, глядя на Дюгесклена с ужасом и с восхищением, – разве у вас сердце не екнуло? Вас не охватил страх? Разве не почувствовали вы на себе проклятие?

– Я не обратил внимания, – небрежно отозвался француз. – Но клянусь святым Ивом! Этот ваш капеллан, Тристрам, показался мне очень достойным человеком, и вам следовало бы прислушаться к его словам! Хоть я и не придаю значения проклятию плохого попа, я бы очень огорчился, не получив благословения от хорошего.

– Послушайте, дорогой супруг! – воскликнула леди Рошфор. – Берегитесь, прошу вас, я вовсе не желаю ни быть обреченной на гибель, ни получить паралич. Я помню, как вы однажды разгневали отца Стефана, и моя камеристка сказала, что у меня за неделю больше выпало волос, чем за целый месяц.

– Если это признак греха, то, клянусь апостолом, у меня на душе, наверное, очень много грехов, – заметил сэр Найджел, и все рассмеялись. – Но если я смею дать вам совет, сэр Тристрам, помиритесь вы с этим добрым стариком.

– Получит четыре серебряных подсвечника, –

сердито ответил сенешал. – И все-таки мне хотелось бы, чтобы он не вмешивался в жизнь этих людей. Вы даже представить не можете, какие они безмозглые и упрямые. Рядом с ними мулы и свиньи кажутся высокоразумными существами. Бог знает, насколько я был терпелив с ними. Всего на прошлой неделе, когда мне понадобились деньги, я позвал в замок Жана Губера, у которого, как всем известно, есть целая шкатулка, полная золотых монет, и она спрятана в каком-то дупле. И даю вам слово, я только стегнул по спине этого болвана. А потом объяснил, насколько мне эти деньги нужны. Я посадил его на ночь в мою темницу, чтобы он там обдумал мои слова. И что же этот пес сделал? Утром мы обнаружили, что он разорвал на полосы свою кожаную куртку, связал их и повесился на оконной решетке.

– Что до меня, то я не могу понять такой низости! – воскликнула супруга сенешала.

– А еще была такая Гертруда ле Беф, красотка, каких мало, но гадкая и озлобленная, подобно им всем. Когда во время последнего праздника урожая здесь был молодой Амори де Валанс, ему девушка приглянулась, и он даже намеревался взять ее в услужение. Что же делают она и ее негодяй отец? Они связывают себя вместе и бросаются в озеро, где глубина в пять мечей. Даю слово, что Амори был ужасно огорчен, и прошло много дней, прежде чем он оказался в силах забыть о ней. Ну как можно служить людям, которые так безрассудны и неблагодарны?

Пока сенешал Вильфранша рассказывал подробности о злых кознях своих подвластных, Аллейн не мог отвести глаз от лица леди Тифен. Она откинулась на спинку кресла, ресницы ее опустились, лицо стало бескровным, и он сначала решил, что путешествие, вероятно, утомило ее и что силы ее покинули. Но затем вдруг наступила перемена, ее щеки вспыхнули, она медленно подняла веки, а в глазах появился такой блеск, какого он до сих пор никогда в человеческих глазах не видел, причем устремлены они были не на присутствующих, а на темный гобелен, закрывавший стену. Так изменилось выражение ее лица и таким оно стало неземным, что Аллейн даже в самых своих отрешенных грезах об архангелах и серафимах никогда не рисовал себе столь сладостных, женственных и вместе с тем мудрых лиц. Взглянув на Дюгесклена, Аллейн заметил, что и тот пристально наблюдает за женой, и, судя по тому, как дрогнули его черты и на кирпичного цвета лбу выступили капли пота, было видно, что он глубоко взволнован замеченной им переменой.

– Вы себя плохо чувствуете, госпожа моя? – спросил он с трепетом в голосе.

Она не отрывала пристального взгляда от стены и лишь после долгого молчания ответила. Ее голос, звучавший до сих пор чисто и ясно, был тих и глух, словно доносился издалека.

– Я чувствую себя очень хорошо, Бертран, – сказала она. – Благословенный час прозрения снова наступил для меня.

– Я заметил, как он приближался, да, я заметил! – воскликнул он, проводя рукой по волосам с тем же ошеломленным видом. – Это нечто очень странное, сэр Тристрам, – проговорил он потом. – И я, право же, не знаю, какими словами объяснить это вам, вашей достойной супруге, сэру Найджелу и остальным чужеземным рыцарям. Мой язык скорее способен произносить слова приказов, чем объяснять подобные явления, которые я и сам-то не вполне понимаю. Одно могу сказать: моя жена из очень благочестивого рода, господь бог в своей великой премудрости наделил ее чудодейственными силами, и Тифен Ракнель была известна во всей Бретани еще до того, как я впервые увидел ее в Динане. Эти силы всегда служат добру, они дар господа, а не дьявола, в чем и заключается разница между белой и черной магией.