Бен-Гур

Уоллес Лью

Когда процессия поравнялась с Бен-Гуром, внимание его привлекли три фигуры, двигавшиеся вместе. Они шли близко к голове колонны, и рабы, несшие фонари перед ними, проявляли необычайное почтение. В крайнем слева Бен-Гур узнал начальника храмовой стражи, справа был священник, но с шедшим в центре разобраться было труднее, потому что он тяжело повис на руках двух других, и так низко опустил голову, будто желал спрятать лицо. Вид его напоминал арестованного, еще не оправившегося от страха ареста или ведомого для чего-то ужасного: пыток или смерти. Высокий ранг ведших его и оказываемое внимание свидетельствовали, что если он и не представлял собой цель процессии, то неким образом был связан с нею —

свидетель или проводник, быть может, доносчик. Значит, определив, кто он, можно будет предположить и цель. С весьма уверенным видом Бен-Гур встал справа от первосвященника и пошел рядом. Если бы незнакомец поднял голову! И вот он сделал это, дав свету фонарей высветить лицо — бледное, ошеломленное, скованное ужасом, борода всколочена, глаза затянуты пленкой, запали и полны отчаяния. Долго следуя за Назореем, Бен-Гур узнал его учеников не хуже, чем Наставника, и теперь воскликнул:

— Искариот!

Голова медленно повернулась, глаза встретились с глазами Бен-Гура, губы шевельнулись, будто человек хотел заговорить, но вмешался первосвященник:

— Кто ты? Прочь! — и он оттолкнул Бен-Гура.

Тот безропотно стерпел толчок и, выждав удобный момент, снова смешался с процессией. Так его провели вниз по улице, через запруженные народом низины между Визафой и Крепостью Антония, мимо купальни Вифезды к Овечьим воротам. Всюду был народ, всюду шло священное празднество.

В Пасхальную ночь створки ворот стояли распахнутыми.

Стража праздновала где-то. Перед процессией лежало узкое ущелье Кедрона, а за ним — гора Масличная с темным в лунном свете лесом кедров и олив на склонах. В ворота вливались две дороги: с северо-востока и из Вифании. Не успел Бен-Гур задаться вопросом, куда теперь, как процессия начала спускаться в ущелье. И по-прежнему ни малейшего намека на цель полуночного марша.

Вниз и по мосту на дне ущелья. Процессия, превратившаяся теперь в беспорядочную толпу, грохотала по доскам своими кольями и дубинками. Чуть дальше свернули налево, к оливковому саду за каменной стеной. Бен-Гур знал, что там не было ничего, кроме старых узловатых деревьев, травы, да выдолбленных в камне корыт для выдавливания масла. Пока, еще более удивленный, он раздумывал над тем, что могло привести такую компанию в такой час в место столь уединенное, все вдруг остановились. Впереди раздавались возбужденные голоса, дрожь страха, передаваясь от человека к человеку, заставила пришедших податься назад, слепо натыкаясь друг на друга. Лишь солдаты сохраняли порядок.

Мгновение потребовалось Бен-Гуру, чтобы выбраться из толпы и пробежать вперед. Там он нашел проход в сад на месте бывших ворот и остановился, разбираясь в происходящем.

Человек в белых одеждах и с обнаженной головой стоял перед входом, скрестив руки на груди, — худощавый, сутулый, длинные волосы и тонкое лицо — вид его выражал спокойное ожидание решимости.

Это был Назорей!

Позади него, за воротами, жались друг к другу ученики, они были возбуждены, но он — само спокойствие. В свете факелов волосы его приобрели чуть более рыжий оттенок, лицо же выражало обычные ласку и милосердие.

Против этой совершенно не воинственной фигуры стояла толпа, изумленная, молчащая, пораженная ужасом — готовая при малейшем признаке его гнева броситься в бегство. С него на них, потом на Иуду смотрел Бен-Гур — одного взгляда было достаточно, чтобы определить, наконец, цель. Это предатель, там — преданный, а эти пришли, чтобы взять его.

Не всегда человек знает, как поступит в момент испытания. Годами готовился Бен-Гур к этой минуте. Человек, службе которому он посвятил себя, и с которым связывал столько планов, был в опасности, а он стоял неподвижно. Таковы противоречия нашей природы! По правде говоря, читатель,

он еще не вполне оправился от нарисованной египтянкой картины: Христос перед Прекрасными воротами, а кроме того, само спокойствие, с которым загадочный человек противостоял толпе, рождало мысль о могуществе, более, чем достаточном для такой опасности. Мир, добрая воля, любовь и непротивление были смыслом учения Назорея, последует ли он и сейчас своей проповеди? Он хозяин жизни, он может вернуть ее, может и отобрать по своему желанию. Как воспользуется он своей властью теперь? Защитит себя? И как? Слова, дыхания, мысли будет достаточно. Бен-Гур верил, что будет явлен знак сверхъестественной силы, и в этой вере ждал. И он все еще измерял Назорея собой — человеческой меркой.

И вот раздался ясный голос Христа:

— Кого ищете?

— Иисуса Назорея, — ответил священник.

— Это я.

При этих простых словах пришедшие попятились, самые робкие пали на землю, и они бежали бы, оставив его, но вперед вышел Иуда.

— Радуйся, равви!

С этой дружественной речью он поцеловал Иисуса.

— Иуда, — сказал Назорей мягко, — целованием ли предаешь Сына Человеческого? Для чего ты пришел?

Не получив ответа, Учитель снова обратился к толпе:

— Кого ищете?

— Иисуса Назорея.

— Я сказал вам, что это Я, итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут.

При этих словах раввины приблизились к нему, некоторые из учеников, за которых он вступился, придвинулись ближе, а один отсек ухо рабу, но не смог помешать схватить Учителя. А Бен-Гур не двигался! Когда же готовили веревки, Назорей совершил величайшее милосердие — не по действию своему, но по иллюстрации всепрощения, столь превосходящего человеческое.

— Потерпи, — сказал он раненому и исцелил его прикосновением.

И друзья и враги смешались, пораженные одни тем, что он способен сотворить такое, другие же, что может делать это в таких обстоятельствах.

«Конечно, он не позволит связать себя.» Так думал Бен-Гур.

— Вложи меч в ножны, неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?

От ученика Назорей обратился к пришедшим:

— Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня. Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.

Стражники набрались смелости приблизиться к нему, когда же Бен-Гур взглянул на учеников, тех уже не было — ни одного.

Толпа вокруг покинутого дала волю языкам и свободу рукам и ногам. Через их головы, между факелами, клубами дыма, иногда в промежутки между непрерывно движущимися телами Бен-Гур выхватывал глазами арестованного. Ничто и никогда не трогало его так, как вид этого брошенного друзьями и преданного всеми человека! И все же, думал он, этот человек мог бы защитить себя, мог убить врагов одним дыханием, но не сделал этого. Что же была за чаша, данная ему отцом? И кто отец, которому послушны так?

Толпа, с солдатами во главе, направилась к городу. Бен-Гур очнулся от мыслей — он был недоволен собой. Там, где в центре толпы раскачивались факела, шел Назорей. Внезапно Бен-Гур решил увидеть его еще раз.

Сняв длинное верхнее одеяние и головной платок, он бросил их на ограду, догнал стражников и смело присоединился к ним, прошел несколько шагов и стал проталкиваться в середину пока не добрался до человека, державшего концы веревки, которой был связан арестованный.

Назорей шел медленно, опустив голову, со связанными за спиной руками, волосы падали ему на лицо, он сутулился более обычного, казалось, он не замечал происходящего вокруг. Чуть впереди шли первосвященники и старейшины, разговаривающие и временами оглядывающиеся. Близ моста Бен-Гур взял у раба веревку и занял его место.