Бен-Гур
Шрифт:
— Как тихо все! — сказала Эсфирь, обнимая отца.
И вспомнив муки, которые перенес сам, старик спрятал ее лицо у себя на груди и сидел, дрожа.
— Не смотри, Эсфирь, не смотри! — говорил он. — Быть может все, кто увидит это, будут прокляты с сего часа.
Балтазар опустился на колени.
— Сын Гура, — сказал Симонид с возрастающим волнением, — если Иегова не прострет сейчас свою руку, Израиль погиб… и мы погибли.
Бен-Гур отвечал спокойно:
— Я был в забытьи, Симонид, и слышал, почему это должно произойти, и почему не будет остановлено. Такова воля Назорея — Божья воля. Последуем же примеру египтянина — помолимся.
Когда он снова посмотрел
«Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ».
Он почтительно склонился, будто перед говорящим.
Тем временем работа на вершине продолжалась. Стражники сорвали с Назорея одежду, и он стоял обнаженный перед миллионами. Рубцы от полученных рано утром ударов бича еще кровоточили у него на спине, однако он был безжалостно брошен на крест. Сначала прибили ладони — гвозди были острые и в несколько ударов пронзили нежные ладони, затем подняли его колени, чтобы ступни легли на столб, сложили ступни и пробили их одним гвоздем. Глухой звук ударов разносился далеко, те же, кто не слышал его, все-таки видели, как поднимается и опускается молоток и содрогнулись. Но не было ни стона, ни крика, ни мольбы от страдальца — ничего, над чем бы посмеялся враг, ничего, что усилило бы скорбь любящего.
— В какую сторону повернуть его лицом? — спросил солдат.
— К Храму, — ответил понтиф. — Пусть, умирая, видит, что святой дом пережил его.
Работники взялись за крест и поднесли его к яме. По команде, они сбросили туда столб — тело Назорея тяжело обвисло на кровоточащих руках. И по-прежнему ни звука боли — лишь возглас, высший из всего, записанного за ним:
— Отче! прости им, ибо не ведают, что творят.
Одиноко вознесшийся на фоне неба крест был встречен взрывом радости, и все, кто видел и мог разобрать надпись на доске, торопились прочитать ее. Затем она передавалась дальше, и вскоре все сборище повторяло со смехом:
— Царь Иудейский! Радуйся, Царь Иудейский!
Понтиф, лучше понимавший значение надписи, протестовал, но напрасно, и титулованный Царь меркнущими глазами видел под собой город предков — город, так жестоко отвергший его.
Солнце быстро приближалось к зениту, горы подставляли ему свои коричневые бока, а более отдаленные оделись в пурпур. В городе храмы, дворцы, башни приподнялись в своем великолепии, будто знали, с какой гордостью оглядывается на них множество людей. Вдруг какая-то муть стала наполнять небо и покрывать землю. Сначала едва заметно поблекли краски дня, ставшего вдруг ранним вечером. Но сумерки сгущались и скоро привлекли внимание, после чего крики и смех стихли, а люди, сомневаясь в своих чувствах, в удивлении переглядывались. Потом они смотрели на солнце, потом на горы, отодвигавшиеся все дальше, на небо, на погружавшиеся в тень окрестности, на холм, где разворачивалась трагедия, а после всего этого они снова смотрели друг на друга и молчали.
— Это просто туча, — успокаивающе сказал Симонид встревоженной Эсфири. — Сейчас снова станет светло.
Бен-Гур думал иначе.
— Это не туча, — сказал он. — Духи, живущие в воздухе — пророки и святые — пытаются спасти себя и природу. Говорю тебе, Симонид, истинно, как Бог жив, тот, кто висит там, — Сын Божий.
И оставив Симонида, не слыхавшего от него прежде такой речи, пошел туда, где стоял на коленях Балтазар.
— О мудрый египтянин! — сказал он, положив руку на плечо старца. — Ты один был прав — Назорей воистину Сын Божий.
Балтазар притянул его вниз и слабо ответил:
— Я видел его младенцем в яслях, что были первой его колыбелью, не удивительно, что я познал его прежде тебя, но почему я должен был дожить
— Утешься! — сказал Бен-Гур. — Несомненно, они тоже здесь.
Муть превратилась во мглу, а из нее — в настоящую тьму, не остановившую, однако, черствые души стоявших на холме. Один за другим поставлены были кресты с разбойниками. Оцепление убрали, и волна людей хлынула на холм. Каждый из подходивших успевал бросить лишь взгляд, и его тут же отталкивал следующий, которого также немедленно отталкивали, и поток смеха, скабрезностей и брани лился на Назорея неиссякаемо.
— Ха-ха! Если ты Царь Иудейский, спаси себя самого, — кричал солдат.
— Да, — подхватывал священник, — если он сейчас сойдет к нам, мы поверим в него.
Другие качали головами и говорили глубокомысленно:
— Он собирался разрушить Храм и построить его за три дня, но не может спасти себя самого.
Третьи твердили:
— Он называл себя Сыном Божьим, посмотрим, примет ли его Бог.
Но никто не сказал, за что ненавидит его. Назорей никому не принес вреда, но многие не видели его до сего часа, и все же — странно — они обрушивали на него проклятия и сочувствовали разбойникам.
Сверхестественная ночь, павшая с небес, пугала Эсфирь, как начинала пугать тысячи других, более храбрых и сильных.
— Уйдем домой, — молила она, дважды, трижды повторяя: — Это гнев Божий, отец. Кто знает, какие еще ужасы ждут нас? Я боюсь.
Симонид был непреклонен. Говорил он мало, но явно пребывал в сильном возбуждении. Когда, к концу первого часа, неистовство толпы на холме спало, по его просьбе подошли ближе к крестам. Бен-Гур подал руку Балтазару, и все же египтянин поднимался с большим трудом. С новой позиции Назорей был виден плохо — только темная обвисшая фигура. Однако теперь они слышали его — вздохи, свидетельствовавшие о большей выносливости либо близости конца, нежели чем у страдавших рядом, ибо те заполняли каждую паузу в шуме толпы стонами и мольбами.
Второй час прошел подобно первому. Для Назорея это были часы оскорблений, насмешек и медленного умирания. За все время он заговорил лишь однажды. Несколько женщин подошли и опустились на колени у его креста. Среди них он узнал свою мать и любимого ученика.
— Жено! — сказал он, — се, сын твой, — и ученику: — се, Матерь твоя!
Начался третий час, и люди все толпились вокруг горы, к которой влекло их странное чувство, что пробудила ночь среди дня. Они стали тише, чем прежде, но временами в темноте слышны были голоса людей, окликающих людей, и шум толп, окликающих толпы. Примечательно также, что теперь, подходя к Назорею, они молча приближались к кресту, молча смотрели и так же удалялись. Перемена коснулась даже стражников, которые недавно бросали жребий об одеждах распятого, они стояли чуть в стороне со своим командиром, более внимательные к тому, мимо которого проходили враждебные толпы.
Стоило ему тяжело вздохнуть или дернуть головой от боли, как они вскидывались. Но самым удивительным было изменившееся поведение первосвященника и его свиты — мудрецов, участвовавших в ночном судилище и перед лицом жертвы ревностно поддержавших своего главу. Лишь начала спускаться темнота, они стали терять свою уверенность. Среди них было много сведущих в астрономии и знакомых с явлениями, ужасающими толпу тех времен, многие знания были переданы им от далеких предков, часть принесена после Пленения, а потребности храмовой службы поддерживали их полноту. Астрономы эти сбились в кучку, когда солнце стало меркнуть у них на глазах, окружили понтифа и обсуждали виденное.