Бен-Гур
Шрифт:
Они смотрели почтительно, но не двигались с места.
— Вы слышали?
Тогда один из них ответил:
— Сын Иуды, — под этим именем они знали его, — сын Иуды, ты обманут, но не мы и не наши братья, у которых твои мечи. Назорей не Царь и не годен быть царем. Мы были с ним, когда он входил в Иерусалим, видели его в Храме, он потерял себя, и нас, и Израиль, — у Прекрасных ворот он повернулся спиной к Богу и отказался от Давидова трона. Он не Царь и Галилея не пойдет за ним. Он умрет сужденной ему смертью. Но слушай, сын Иуды. У нас твои мечи, и мы готовы обнажить их за свободу, и Галилея с нами. За свободу,
Высший момент жизни Бен-Гура пришел. Прими он предложение, скажи слово, и история могла бы пойти по-другому, но это была бы история, подчинившаяся человеку, а не Богу — нечто, чего не было никогда и никогда не будет. На него нашло замешательство, столь необъяснимое, что позже он приписывал его Назорею, ибо когда Назорей восстал, он понял, что смерть была необходимой для веры в воскресение, без которой христианство стало бы пустой оболочкой. Замешательство лишило его воли, он стоял, беспомощный и безмолвный, закрыв лицо руками, сотрясаемый борьбой между желанием отдать приказ и завладевшей им силой.
— Идем, мы ждем тебя, — в четвертый раз сказал Симонид.
Он машинально двинулся за креслом и паланкином. Эсфирь шла рядом. Как Балтазара и его друзей-мудрецов в пустыне, Бен-Гура вела высшая сила.
ГЛАВА X
Распятие
Когда Балтазар, Симонид, Бен-Гур и два верных галилеянина добрались до места распятия, Бен-Гур шел впереди. Как им удалось пробраться в давке, он никогда не смог вспомнить, как не помнил ни дороги, которой шел, ни сколько времени она заняла. Он шел совершенно бессознательно, не видя и не слыша ничего вокруг, не думая о том, что делает, и не представляя, ради чего идет. В таком состоянии он не более новорожденного младенца способен был помешать ужасному преступлению, которому должен был стать свидетелем. Намерения Божии удивительны для нас, но не менее удивительны средства, которыми они осуществляются, а затем делаются понятны для нашей веры.
Бен-Гур остановился. Как занавес поднимается перед публикой, поднялась застилавшая его глаза пелена и он снова начал понимать то, что видит.
Он видел пространство на вершине небольшого холма, имевшего форму черепа, — сухого, пыльного лишенного растительности за исключением нескольких кустов иссопа. Границей пространства была живая стена людей, теснимых другими людьми, пытающимися заглянуть поверх голов. Внутренняя стена римских солдат строго удерживала внешнюю в ее границах. За солдатами присматривал центурион. Бен-Гур был приведен к самой пограничной линии и стоял на ней лицом к северо-востоку. Холм был древней арамейской Голгофой, что в переводе означает Череп.
Вокруг холма, в низинах и на склонах ближайших гор, не видно было ни пяди коричневой почвы, ни камня, ни зелени — лишь тысячи глаз на красных лицах, чуть дальше — только рыжие лица без глаз, еще дальше — лишь широкое, широкое кольцо, которое, если присмотреться к нему поближе, тоже состояло из человеческих лиц. Их было три миллиона, и под ними три миллиона сердец трепетали страстным желанием увидеть происходящее на холме, безразличные к разбойникам, они интересовались только Назореем — объектом ненависти или любопытства, тем, кто любил их и готов был умереть за них.
Вид огромного сборища людей влечет к себе взгляд
На холме, выше живой стены, различимый над головами знати стоял первосвященник, которого можно было узнать по митре и одеяниям. Еще выше, на круглой вершине, видимый отовсюду стоял Назорей, согбенный и страдающий, но молчащий. Остроумец из стражи вдобавок к венцу на голове вложил ему в руку трость вместо скипетра. Гам налетал на него порывами: смех, оскорбления, иногда и то, и другое вместе. Человек — только человек — потерял бы здесь остаток любви к роду человеческому.
Все глаза смотрели на Назорея. Сострадание ли было тому причиной или что иное, но Бен-Гур сознавал, что в чувствах его происходит перемена. Представление о чем-то лучшем, чем лучшее в этой жизни — чем-то настолько дивном, что оно позволяет хрупкому человеку перенести агонию тела и духа, позволяет приветствовать саму смерть, — быть может, иная жизнь, чище этой, — быть может, жизнь духа, за которую так крепко держался Балтазар, представление это начало все яснее формироваться в его сознании, неся с собой знание, что миссией Назорея было провести любящих его через грань, за которой ждет его царство. И тогда, будто родившись в воздухе, донеслись до него когда-то слышанные и уже почти забытые слова Назорея:
Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ.
И слова эти повторялись снова и снова, и приобрели форму, и осветились, и наполнились новым значением. И как люди повторяют вопрос, чтобы затвердить его значение, так спрашивал он, не отводя глаз от слабеющей под венцом фигуры на холме: кто Спасение? и кто Жизнь?
— Я, — казалось, отвечала фигура и отвечала ему, ибо в это мгновение он ощутил неведомый доселе покой, покой, положивший конец сомнениям и загадкам — и начало веры и любви, и ясного понимания.
Из этого полузабытья Бен-Гура вывел стук молотков. Тогда он заметил на вершине холма то, что ускользнуло от внимания прежде: несколько солдат и работников готовили кресты. Ямы для столбов были уже выкопаны, и теперь прилаживались на свои места поперечные брусья.
— Прикажи людям поторопиться, — сказал первосвященник центуриону. — Этот, — он указал на Назорея, — должен умереть и быть похоронен до захода солнца, чтобы не осквернить землю. Таков Закон.
Какой-то великодушный солдат подошел к Назорею и предложил ему попить, но тот отказался. Тогда подошел другой, снял у него с шеи доску с надписью и прибил ее к кресту — приготовления были закончены.
— Кресты готовы, — сказал центурион понтифу, в ответ махнувшему рукой со словами:
— Богохульника — первым. Сын Божий сумел бы спасти себя. Посмотрим.
Народ, видевший приготовления во всех их стадиях и до этого времени обрушивавший на холм нескончаемые крики нетерпения, примолк, и вскоре наступила полная тишина. Наступила самая жестокая — по крайней мере для воображения — часть экзекуции — осужденных должны были прибить к крестам. Когда солдаты наложили руки на Назорея, дрожь прошла по огромному скопищу людей, и самых грубых пронзил ужас. Потом были такие, что говорили, будто воздух вдруг похолодел, заставив их вздрогнуть.