Бен-Гур
Шрифт:
Аррий едва ли слышал читаемое. Чем ближе подходил корабль, тем больше привлекал его внимание. Моряк смотрел на корабль взглядом энтузиаста. Чуть погодя, он взмахнул свободным концом тоги, отвечая поднятому на aplustre, или веерообразном сооружении на корме судна, алому флагу, в то время, как на фальшборте появилось несколько матросов, тут же начавших карабкаться по снастям на рею, и убирать парус. Нос триремы повернулся и весла стали работать наполовину быстрее, так что судно, как на гонках, помчалось прямо на Аррия и его друзей. Он наблюдал за маневрами, с блеском в глазах. То, как мгновенно корабль подчинялся рулю и как ровно держал курс, были достоинства, на
— Клянусь нимфой, — сказал один из друзей, возвращая свиток, — мы не можем более говорить, что наш друг будет велик, ибо он уже велик. Ты дал нашей любви славную пищу. Неужели есть что-то еще?
— Более ничего, — ответил Аррий. — То, что вы узнали, — для Рима уже старые новости; по крайней мере, для дворца и сената. Дуумвир скрытен; что я должен делать и где найду свой флот, мне будет сообщено только на корабле, где меня ждет запечатанный пакет. Впрочем, если сегодня у вас найдется жертва для какого-нибудь алтаря, то попросите за друга, на веслах и под парусом держащего путь куда-то в сторону Сицилии. Однако, она подходит, — сказал он снова о триреме. — Меня интересует экипаж — ведь с ними плавать и сражаться. Причалить здесь — непростая задача, посмотрим же, каковы их опыт и искусство.
— Что, ты не знаком с судном?
— Вижу его первый раз, и до сих пор не знаю, найду ли на нем хоть одного знакомого.
— Хорошо ли это?
— Это имеет значение, но небольшое. Мы, люди моря, быстро узнаем друг друга; наши любовь и ненависть рождаются в общих опасностях.
Судно принадлежало к классу, называемому naves liburniscae — длинное, узкое, низко сидящее в воде, сконструированное для скорости и быстрого маневра. Грациозно изогнутый нос, весь в брызгах разрезаемых волн, поднимался над палубой на два человеческих роста. По обеим его сторонам трубили в раковины деревянные тритоны. Ниже, прикрепленный к килю, выступал вперед ниже ватерлинии ростр, или клюв из крепкого дерева, окованного железом, который в бою служил тараном. От носа и по всей длине судна ажурный фальшборт был защищен массивными кранцами, ниже которых в три ряда располагались прикрытые щитами из бычьих шкур порты для весел — по шестьдесят с каждого борта. Помимо тритонов, высокий нос был украшен кадуцеями. Два толстых каната указывали на число якорей.
Простота верхнего снаряжения свидетельствовала о том, что главной заботой команды были весла. Закрепленные в кольцах на внутренней стороне фальшборта растяжки удерживали мачту, снабженную такелажем, необходимым для управления одним квадратным парусом и несущей его реей.
Помимо берущих рифы матросов на палубе был виден только один человек. Он стоял у носа в шлеме и со щитом в руках.
Сто двадцать ореховых лопастей, белых от пемзы и воды, поднимались и падали, будто движимые одной рукой, неся галеру вперед так быстро, что она могла бы посоперничать с современным пароходом.
Она двигалась так быстро и, казалось, так безрассудно, что приятели трибуна на молу встревожились. Вдруг человек у носа поднял руку, весла взлетели, на мгновение замерев в воздухе, а затем упали перпендикулярно вниз. Вода закипела, галера задрожала каждой своей частью и мгновенно остановилась, как испуганное животное. Снова жест рукой, весла снова взлетают, замирают и опускаются, но на этот раз правые гребут к корме, а левые — к носу. Трижды ударили в противоположных направлениях весла, судно повернулось вокруг собственной оси и, подхваченное ветром, прижалось к молу.
При повороте взглядам предстала корма со всем ее снаряжением: тритоны, как на носу, название корабля, рулевое весло сбоку, платформа, на которой сидел человек
Пока выполнялся поворот, коротко и пронзительно пропела труба, и из люков высыпали воины в превосходном вооружении. Они бросились по своим местам, будто готовясь к бою, матросы забрались на рею и выстроились на ней, офицеры и музыканты встали на свои посты. Все это выполнялось без криков и лишнего шума. Едва весла коснулись мола, были сброшены сходни. Тогда трибун обернулся к компании и сказал с новой серьезностью:
— Теперь — долг, друзья.
Он снял с головы венец и протянул игроку в кости.
— Возьми, любимец тессер! Если вернусь, постараюсь вернуть свои сестерции, а если не буду победителем, то не вернусь. Повесь мой венок в атриуме.
Затем он распахнул объятия, и друзья один за другим попрощались с ним.
— Боги пойдут с тобой, Квинт! — сказали они.
— Прощайте, — ответил он. Рабам, размахивающим факелами, он помахал рукой, повернулся к ожидающему судну, еще более прекрасному, когда его покрыли стройные ряды гребней на шлемах, щитов и дротиков. Едва трибун шагнул на сходни зазвучали трубы и на апюстре поднялся vexillum purpureum, или штандарт командующего флотом.
ГЛАВА II
У весла
Трибун, стоя на палубе кормщика с открытым приказом дуумвира в руке, говорил с начальником над гребцами.
— Чем ты располагаешь?
— Гребцов двести пятьдесят два, десять запасных.
— Вахты по…
— Восемьдесят четыре.
— Какой у тебя распорядок?
— Я сменял их через каждые два часа.
Трибун на минуту задумался.
— Это неудобно, я введу другой порядок, но не сейчас. Весла не должны отдыхать ни днем, ни ночью.
Затем — парусному мастеру:
— Ветер попутный. Пусть парус поможет веслам.
Когда получившие распоряжения ушли, он обратился к старшему штурману.
— Сколько ты плаваешь?
— Тридцать два года.
— В каких морях больше приходилось плавать?
— Между Римом и Востоком.
— Ты — тот человек, которого бы я выбрал сам.
Трибун вернуся к распоряжениям.
— За мысом курс будет на Мессину. Иди вдоль калабрийского берега, пока Мелито не окажется слева, затем… ты знаешь звезды, по которым ориентируются в Ионийском море?
— Знаю хорошо.
— Тогда от Мелито держи на Киферу. Если будет на то воля богов, я стану на якорь перед Антемонской бухтой. Задача важная. Я полагаюсь на тебя.
Воистину, Аррий был предусмотрительным человеком; обогащая своими дарами алтари в Пренесте и Анции, он придерживался мнения, что благоволение слепой богини зависит больше от усердия и ума просителя, нежели от его жертвоприношений и молитв. Всю ночь он провел во главе праздничного стола за вином и костями, однако запах моря снова сделал его моряком, и он не собирался отдыхать, пока не изучит корабль. Знание не оставляет места для случая. Начав с начальника над гребцами, парусного мастера и штурмана, вместе с остальными офицерами — командиром воинов, хранителем корабельного имущества, мастером боевых машин, ответственным за кухню и огни — он обошел все корабельные помещения. Ничто не избежало внимательного взгляда. Когда осмотр был закончен, из всего общества, собравшегося в тесных стенах, он один в совершенстве знал все, что относилось к материальной подготовке экспедиции; и поскольку все оказалось в наличии, оставалось только одно: досконально изучить экипаж. Это была наиболее деликатная и трудная часть задачи, требующая более всего времени; он взялся за ее выполнение на свой собственный манер.