Бен-Гур

Уоллес Лью

Скоро он поймал себя на том, что ждет возможности увидеть лицо анфас. Голова была хорошей формы и сидела на шее, широкой у основания, но гибкой и грациозной. Черты лица в профиль казались восточными, а тонкость их выражения говорила о хорошей крови и живом духе. Новые наблюдения углубили интерес трибуна.

— Клянусь богами, — говорил он себе, — парень произвел на меня впечатление! Он многое обещает. Я узнаю о нем побольше.

В это мгновение гребец повернулся и взглянул на него.

— Еврей! И совсем мальчик!

Под

пристальным взглядом большие глаза раба еще увеличились, кровь бросилась в лицо, и весло чуть помедлило. Однако в следующее мгновение сердито ударил молоток хортатора. Гребец опомнился, отвернулся от исследователя и, будто упрекнули именно его, сделал «перо». Когда он снова взглянул на трибуна, — сказать, что он был изумлен, совершенно недостаточно — на него смотрели с доброй улыбкой.

Тем временем галера подошла к Мессинскому проливу и, миновав город с тем же именем, вскоре повернула на восток, оставив за кормой темное облако Этны.

Всякий раз, возвращаясь на свою платформу в каюте, Аррий возобновлял изучение гребца, повторяя про себя:

— У парня есть дух. Евреи не варвары. Я узнаю о нем побольше.

ГЛАВА III

Аррий и Бен-Гур на палубе

Четвертый день «Астрея» — так называлась галера — летела по Ионийскому морю. Небо было чистым, и ветер будто нес добрую волю богов.

Поскольку была возможность встретить флот до острова Кифера, где назначалась встреча, Аррий проводил много времени на палубе. Он досконально изучил корабль и, в основном, остался доволен. Когда же оказывался в каюте, мысли неизменно возвращались к гребцу номер шестьдесят.

— Знаешь ли ты человека, который встал с той скамьи? — спросил он наконец хортатора.

В это время происходила смена вахт.

— Номер шестьдесят?

— Да.

Начальник присмотрелся к гребцу.

— Как ты знаешь, — ответил он, — корабль только вышел из рук мастеров, и люди так же новы для меня, как судно.

— Он еврей, — в задумчивости произнес Аррий.

— Благородный Квинт проницателен.

— Он очень молод, — продолжал Аррий.

— Но это наш лучший гребец, — был ответ. — Я видел, как гнется его весло.

— Каков его характер?

— Послушен, больше сказать не могу. Однажды он обратился ко мне с просьбой.

— О чем?

— Просил сажать поочередно на правую и левую сторону.

— Объяснил, зачем?

— Он заметил, что у гребцов, сидящих постоянно на одной стороне, деформируется тело. Сказал еще, что во время шторма или боя, может понадобиться пересадить его, а он не справится.

— Клянусь Поллуксом! Это идея. Что еще ты заметил за ним?

— Он чистоплотнее других.

— Римская черта, — одобрил Аррий. — Слышал что-нибудь о его истории?

— Ни слова.

Трибун на минуту задумался и направился

к креслу.

— Если я окажусь на палубе, когда он будет меняться, — сказал Аррий, задержавшись, — пришли. Пусть придет один.

Два часа спустя Аррий стоял под аплюстрой. Он плыл навстречу важному событию, а пока делать было нечего. В таком настроении ничто не бывает так полезно уравновешенному человеку, как философия. Кормщик сидел держа руку на веревке, управлявшей рулевыми веслами. В тени паруса спало несколько матросов, а на рее сидел впередсмотрящий. Подняв глаза от солнечных часов, установленных под аплюстрой для контроля курса, Аррий увидел приближающегося гребца.

— Начальник приказал мне найти тебя, благородный Аррий. Я пришел.

Аррий осмотрел фигуру, высокую, жилистую, блестящую на солнце — осмотрел с восхищением и мыслью об арене; однако и манеры не ускользнули от его внимания: голос свидетельствовал о жизни, по крайней мере часть которой прошла под изысканным влиянием; глаза были чисты и открыты. Проницательный взгляд не нашел в лице никаких свидетельств преступных наклонностей, но лишь следы глубокой и долгой скорби, легших на него, как патина на старые картины. Под впечатлением своих наблюдений римлянин заговорил, как пожилой человек с юношей, а не хозяин с рабом.

— Хортатор сказал, что ты его лучший гребец.

— Хортатор добр, — ответил гребец.

— Давно в море?

— Около трех лет.

— У весла?

— Я не помню дня, когда был бы свободен от него.

— Этот труд тяжел; немногие выдерживают год, а ты — мальчик.

— Благородный Аррий забывает, что выносливость зависит от духа. Благодаря ему слабый иногда переживает сильного.

— Судя по речи, ты еврей.

— Мои предки были евреями задолго до появления первого римлянина.

— Ты не потерял упрямую гордость своей расы, — сказал Аррий, заметив, как вспыхнуло лицо юноши.

— Гордость громче в цепях.

— И в чем же основание твоей гордости?

— В том что я — иудей.

Аррий улыбнулся.

— Я не бывал в Иерусалиме, но слышал о его князьях. Даже знал одного. Он был купцом и плавал по морям. Этот человек мог быть царем. Кто ты?

— Я отвечаю с галерной скамьи. Я раб. Мой отец был князем иерусалимским и как купец плавал по морям. Его знали и ценили в приемных великого Августа.

— Его имя?

— Ифанар из дома Гура.

Трибун удивленно поднял руку.

— Сын Гура? Ты?

Помолчав, он спросил:

— Что привело тебя сюда.

Иуда опустил голову, и грудь его заходила. Справившись с чувствами, он прямо взглянул на трибуна и ответил:

— Я был обвинен в покушении на прокуратора Валерия Гратуса.

— Ты? — воскликнул Аррий, еще более пораженный, отступая на шаг. — Это был ты? Об этой истории говорил весь Рим. Я узнал о ней, когда мой корабль шел по реке мимо Лодинума.