Бен-Гур
Шрифт:
Трепет пронизал Бен-Гура — трепет, бывший умиранием полуоформленного сомнения.
— Где же он, по-твоему, — спросил он тихо и нерешительно, будто уста его сковывало священное безмолвие.
Балтазар ласково посмотрел на него и отвечал, не вполне вернувшись из высей, в которых пребывал его разум.
— В своем доме на Ниле, стоящем так близко к реке, что проплывающие на лодках видят и дом, и его отражение, я думал над этим несколько недель назад. Человек, достигший тридцатилетия, должен вспахать и засеять свое поле, ибо затем наступает лето его жизни, когда оставшегося времени хватает только на созревание. Младенцу, сказал я себе, сейчас двадцать семь лет — время посева близко. Я спросил себя, как спрашиваешь ты, сын мой, и ответом был мой приезд сюда, ибо здесь хорошее место, чтобы
Балтазар замолчал с поднятой рукой и пальцем, указывающим в сторону Иудеи. Все слушатели — даже безмолвные слуги — прониклись его энтузиазмом и ощутили высшее присутствие в шатре. Это чувство прошло не сразу: за столом долго стояло задумчивое молчание, прерванное, наконец, Бен-Гуром:
— Я вижу, добрый Балтазар, — сказал он, — что дар твой богат и загадочен. Я вижу также, что ты воистину мудрый человек. Не в моих силах выразить всю благодарность за сказанное тобой. Теперь я знаю, что грядут великие дела, и приобщился к твоей вере. Но прошу тебя, пойди еще далее и скажи нам, какова миссия того, кого ты ждешь, и кого отныне буду ждать я, как подобает сыну Иуды. Он будет Спасителем, сказал ты; но не будет ли он также Царем Иудейским?
— Сын мой, — говорил Балтазар благосклонно, — миссия его в не открытой еще Божьей воле. Все, что я думаю о ней, черпается из слов Голоса, а также их связи с молитвой, ответом на которую прозвучал Голос. Обратимся ли мы к ним снова?
— Ты — мой учитель.
— Меня лишило покоя, — тихо начал Балтазар, сделало проповедником в Александрии и в селениях на Ниле, а в конце концов привело к отшельничеству, в котором нашел меня Дух, падение людей, а причина его, как я верил, — недостаток знания о Боге. Я скорбел о скорбях человеческих — не одного сословия, но всего человечества. Мне казалось, оно пало так низко, что не может быть Спасения, если сам Бог не совершит этот труд; и я молил его прийти и позволить мне увидеть это. «Твои праведные труды победили. Спасение грядет; ты увидишь Спасителя,» — так сказал Голос; и, возрадовавшись этому ответу, я отправился в Иерусалим. Так кому же Спасение? Всему миру. И как оно придет? Укрепи свою веру, сын мой! Говорят, что не будет счастья, пока Рим стоит на своих холмах. То есть болезни времени происходят не от незнания Бога, как думаю я, а от дурных правителей. Нужно ли говорить, что власть человеческая никогда не служит религии? Сколько вы знали царей, которые были лучше своих подданных? Нет! Спасение не может свершиться ради того только, чтобы свергнуть правителей, освободив места для других. Если бы это было все, мудрость Господня не была бы превыше человеческой. Говорю вам, хоть это всего лишь слепой говорит со слепыми: грядущий будет Спасителем душ, и Спасение означает, что Бог еще раз сойдет на землю и очистит ее от греха, чтобы не мерзко ему было пребывать здесь.
На лице Бен-Гура ясно отразилось недоумение; голова его упала на грудь; он не был убежден, но не находил в себе силы для спора с египтянином. В отличие от Ильдерима.
— Клянусь славой Господней! — вскричал тот, — твое суждение расходится со всеми обычаями. Пути мира установлены, и изменить их невозможно. Должен быть вождь облеченный властью, а иначе ничего нельзя изменить.
Балтазар серьезно отнесся к этой вспышке.
— Твоя мудрость, шейх, от мира, а ты забываешь, что это от мирских путей мы должны быть спасены. Человек как подданный нужен царю; душа же человека, дабы спасти ее, желанна Богу.
Ильдерим замолчал, но тряс головой, не желая соглашаться. Вместо него вступил в спор Бен-Гур.
— Отец — называю тебя так с твоего позволения — о ком
Шейх бросил на него благодарный взгляд.
— Я должен был спрашивать людей, — спокойно говорил Балтазар, — «Где рожденный Царь Иудейский?»
— И ты видел его в вифлеемской пещере?
— Мы видели и поклонились ему, и принесли ему дары: Мельхиор — золото; Гаспар — ладан; и я — мирро.
— Когда ты говоришь о свершившемся, отец, слушать тебя значит верить, — сказал Бен-Гур, — когда же высказываешь свое мнение, я не могу понять, что за царя ты хочешь сделать из Младенца. Я не могу отделить правителя от его власти и долга.
— Сын, — говорил Балтазар, — мы привыкли тщательно изучать то, что случай кладет к нашим ногам, уделяя лишь взгляд вещам более важным, но отдаленным. Ты видишь титул Царь Иудейский, но стоит поднять глаза к стоящему за ним чуду, и камень преткновения исчезнет. Сначала о титуле. Израиль знал лучшие дни — дни, когда Бог называл твой народ своим и общался с ним через пророков. Так вот, если в те дни он обещал твоему народу Спасителя как Царя Иудейского, то явление должно соответствовать обещанному, хотя бы ради произнесенного слова. Теперь ты понимаешь мой вопрос у ворот? Да, и я больше не буду об этом. Но может быть, ты заботишься о достоинстве Младенца? Если так, подумай, что значит быть наследником Ирода? Что это значит по земной мере чести? Не может ли Бог дать большего своему возлюбленному? Если ты можешь представить Отца Всемогущего, помышляющим о титуле и снисходящим до заимствования человеческих изобретений, то почему же мне не было велено спрашивать о цезаре? О, ради природы того, о чем мы говорим, прошу тебя, смотри выше! Спроси, царем чего должен быть тот, кого мы ждем; ибо говорю тебе, сын мой, что в этом ключ к тайне, которую ни один человек не сможет разгадать без ключа.
Балтазар молитвенно поднял глаза.
— Есть царство на земле, но не земное — царство шире, чем земля, шире, чем море и земля, даже если скатать их вместе, как лист золота, и расплющить молотами. Его существование реально, как реальны наши сердца, и мы путешествуем по нему от рождения до смерти, не видя его; и не увидит его ни один человек, пока не узнает о существовании собственной души, ибо царство это не для него, а для его души. И в этом доминионе есть слава, не умещающаяся в нашем воображении — небывалая, несравненная и такая, что превысить ее невозможно.
— То, что ты говоришь, звучит загадкой, — сказал Бен-Гур. — Я никогда не слышал о таком царстве.
— Я тоже, — добавил Ильдерим.
— А я не могу сказать о нем больше, — произнес Балтазар, смиренно опуская глаза. — Каково оно, зачем оно, как в него попасть, не может знать никто, пока Младенец не придет, чтобы вступить в правление им. Он несет ключи к невидимым вратам, которые откроет для возлюбленных, среди коих будут все, кто любит его, ибо для иных невозможно спасение.
Наступило долгое молчание, понятое Балтазаром как конец беседы.
— Добрый шейх, сказал он в своей обычной манере, — завтра или послезавтра я на время отправлюсь в город. Моя дочь хочет видеть приготовления к играм. Мы поговорим еще перед отъездом. И, сын мой, я еще увижусь с тобой. Мир вам обоим и доброй ночи.
Все встали из-за стола. Шейх и Бен-Гур не отводили глаз от египтянина, пока его не довели до гостевого шатра.
— Шейх Ильдерим, — сказал тогда Бен-Гур, — сегодня я услышал странные вещи. Прошу, позволь оставить тебя и побродить у озера, чтобы обдумать услышанное.
— Иди, я приду туда позже.
Они снова омыли руки, после чего, по знаку господина, слуги принесли Бен-Гуру его обувь, и он немедленно ушел.
ГЛАВА XVII
Царство — духовное или земное?
Чуть выше довара стояла группа пальм, бросавших свои тени на землю и на озеро. Соловей пел приветственную песнь в их ветвях. Бен-Гур остановился, чтобы послушать. В другое время птичья песня прогнала бы все его мысли, но рассказ египтянина был удивительной ношей, и, как другие труженики, он не способен был воспринимать прелесть сладчайшей музыки, пока душа и тело не получат отдыха.