Бен-Гур
Шрифт:
— Понимаю, понимаю, — сказал Малух. — Перпендикуляр, опущенный из центра оси — вот, что тебя интересует.
— Совершенно верно, и могу тебя обрадовать: это последняя просьба. А теперь вернемся в довар.
У входа в шатер они встретили слугу, наполнявшего бутылки свежим лебеном, и остановились освежиться. Вскоре Малух уехал в город.
Пока их не было в доваре, оттуда выехал хорошо вооруженный гонец с поручениями, рекомендованными Симонидом. Гонец был арабом и не вез никаких записей.
ГЛАВА III
Чары Клеопатры
— Ира, дочь Балтазара, послала меня к тебе с приветом
— Передай же поручение.
— Угодно ли тебе сопровождать ее в прогулке по озеру?
— Я сам приду с ответом. Передай ей.
Принесли обувь, и через несколько минут Бен-Гур отправился на поиски прекрасной египтянки. Тень горных вершин наползала на Пальмовый Сад, предвещая скорую ночь. Из-за деревьев доносилось звяканье овечьих колокольчиков, мычание скота и голоса пастухов, ведущих стада домой. Напомним, что жизнь в Саду ничем не отличалась от жизни в отдаленнейших уголках пустыни.
Шейх Ильдерим присутствовал на вечерней тренировке, которая во всем повторяла утреннюю, а затем отправился в город по приглашению Симонида; он мог успеть домой к ночи, но, учитывая, сколь многое предстояло обсудить друзьям, это было маловероятно. Оставшийся в одиночестве Бен-Гур проследил за лошадьми, смыл пот в озере, сменил полевую одежду на свое обычное одеяние саддукея высокой крови, рано поужинал и, благодаря молодости и здоровью, вполне восстановил сои истраченные бешеным напряжением тренировки силы.
Можно ли представить себе тонкую душу, нечувствительную к красоте? История Пигмалиона и его статуи столь же естественна, сколь поэтична. Красота — необоримая сила; и сейчас она влекла Бен-Гура.
Египтянка была для него сказочно прекрасной женщиной. В мыслях она всегда являлась ему такой, как была у источника, и он чувствовал воздействие ее голоса, более сладкое благодаря звучавшим в нем слезам благодарности, и ее глаз — больших, мягких, черных миндалевидных глаз ее расы — глаз, выражающих больше любых слов. Столь же неразрывна с мыслями о ней была высокая, красивая, грациозная, изысканная фигура в богатых и свободных одеждах, ожидающая, как Суламифь, своего господина и в то же время опасная, как армия под развернутыми знаменами. Стоило подумать о ней, как в памяти вставала вся Песнь Соломона. С такими чувствами и такими ощущениями он шел, собираясь проверить, оправдывает ли она их на самом деле. Его вела не любовь, но восхищение и любопытство, которые могли предвещать ее.
Пристань была нехитрым сооружением: лестница и платформа, снабженная несколькими фонарями на столбах; однако поднявшись, он остановился, очарованный увиденным.
На воде покоился легкий, как яичная скорлупа, ялик. Эфиоп — погонщик верблюда у Кастальского Ключа — сидел на веслах, и его чернота подчеркивалась сияющей белизной ливреи. Вся корма была укрыта коврами и подушками тирского пурпура. На руле сидела сама египтянка, завернутая в индийские шали и облачко тончайших шарфов и покрывал. Обнаженные до плеч руки были не просто безупречны — казалось, они призывали внимание позой, движениями, неким выражением; ладони и даже пальцы обладали собственной фацией и значением; каждая часть в отдельности являла чудо красоты. Плечи и шею защищал от ночной прохлады — но не скрывал от взглядов — большой шарф.
Впрочем, Бен-Гур не обратил внимания на детали. Произведенное на него
— Спускайся, — сказала она, — спускайся, или я подумаю, что ты боишься воды.
Румянец на его щеках стал гуще. Знала ли она что-нибудь о его жизни на море? Одним прыжком он оказался на платформе.
— Я испугался, — сказал он, садясь рядом с ней.
— Чего?
— Что потоплю лодку, — ответил он, улыбаясь.
— Подожди, пока не выплывем на глубокое место, — сказала она, давая знак черному гребцу, и они отчалили.
Если любовь и Бен-Гур были врагами, то никогда еще последний не был так беззащитен, как сейчас. Египтянка сидела так, что он не мог не видеть ее, которую успел возвести в своих мыслях до идеального образа Суламифи. Перед этими льющими свет глазами он не заметил бы появления звезд на небе, да так и случилось, когда показались звезды. Ночь могла разлить свой мрак по всему миру — ее взгляд давал достаточно света. К тому же всякому, кто был молод и знал общество прелестной спутницы, известно, что нигде, как на глади затихших вод, под спокойным ночным небом и в теплом летнем воздухе, мы не бываем столь подвластны фантазии. В такое время и в таком месте так легко перенестись из мира реальности в идеальный мир.
— Дай мне руль, — сказал он.
— Нет. Это значило бы поменяться ролями. Разве не я пригласила тебя погулять? Я твоя должница и хочу начать платежи. Ты можешь говорить, а я буду слушать; или я буду говорить, а ты — слушать. Выбор за тобой. Но цель и путь к ней выбирать буду я.
— И где же наша цель?
— Ты снова встревожен?
— О прекрасная египтянка, я лишь задаю обычный вопрос каждого пленника.
— Называй меня Египет.
— Лучше я буду называть тебя Ира.
— Можешь называть меня так в мыслях, но вслух — Египет.
— Но Египет — это страна, и в ней живет много людей.
— Да, да! И какая страна!
— А! Так мы едем в Египет!
— Если бы так. Я была бы так счастлива!
Она вздохнула.
— Значит, тебе нет дела до меня, — сказал он.
— По этим словам я вижу, что ты никогда не был там.
— Никогда.
— Это страна, где нет несчастных, желанная земля для всех, кто не живет там, мать всех богов, а потому и благословенная превыше всех. Там, о сын Аррия, там счастливые становятся счастливее, а несчастные, попробовав сладкой воды из священной реки, смеются и поют, радуясь, как дети.
— Разве нет там бедняков, как везде на земле?
— Бедняки в Египте просты в желаниях и путях своих, — ответила она. — У них нет желаний, превышающих достаточное, а как это ничтожно мало, не сможет понять ни грек, ни римлянин.
— Но я не грек и не римлянин.
Она засмеялась.
— У меня есть розовый сад, и в центре его растет куст, чье цветение богаче всех. Откуда он, как ты думаешь?
— Из Персии, родины роз.
— Нет.
— Тогда из Индии.
— Нет.
— А! с какого-нибудь из греческих островов.