Бен-Гур

Уоллес Лью

И они рванули, будто превратившись в сгусток бешенства, и колесница прыгнула вслед за ними. Безусловно, всяким опыт идет нам на пользу. Откуда у Бен-Гура большие руки и мощный захват, которые так помогли ему сейчас? Откуда, если не от весла, которое так часто приходилось вырывать из хищных волн? И что этот рывок колесницы по сравнению с вылетающей из-под ног палубой при таранных ударах? Он устоял на ногах, отпустил вожжи и успокаивающе заговорил с лошадьми, стараясь только вписать их в опасный поворот, и прежде, чем успокоились трибуны, сумел снова овладеть четверкой. И не только это: у первого пункта он снова был плечом к плечу с Мессалой, и теперь все, кроме римлян, болели за него. Столь

ясно выражались чувства, столь отчаянным было их проявление, что Мессала, при всей своей наглости, почувствовал, что повторить трюк было бы небезопасно.

Пока колесницы огибали постамент, Эсфирь успела рассмотреть лицо Бен-Гура — чуть побледневшее, чуть выше поднятое, оно, впрочем, было спокойным и даже умиротворенным.

Тут же на западное табло взобрался человек и снял шар. На восточном табло стало меньше дельфином.

Так же исчезли второй шар и второй дельфин. Потом третьи. Сделано три круга, а Мессала по-прежнему удерживает внутреннюю позицию, по-прежнему Бен-Гур идет голова в голову с ним; по-прежнему остальные участники следуют за ними. Состязание становится похожим на двойную гонку, какие стали приобретать популярность в Риме в последнее правление: Мессала и Бен-Гур в первом, а Коринфянин, Сидонец и Византиец во втором старте. Тем временем служителям удалось вернуть зрителей на места, хотя шум не утихал.

На пятом круге сидонцу удалось занять позицию слева от Бен-Гура, тут же потерянную.

На шестой круг вышли в прежнем порядке. Постепенно скорость увеличивалась. Постепенно разогревалась кровь участников. Люди и животные, казалось, равно сознавали, что близится решающее напряжение сил, близится время победителю заявить о себе.

Интерес, с самого начала сосредоточившийся преимущественно на борьбе между римлянином и евреем, при явной симпатии к последнему, превратился в страстную его поддержку. На всех скамьях зрители замерли, подавшись вперед, лишь поворачивая головы вслед колесницам. Ильдерим перестал расчесывать бороду, и Эсфирь забыла свои страхи.

— Сто сестерциев на еврея! — кричал Санбалат римлянам под консульским тентом.

Ответа не было.

— Талант — пять, десять — выбирайте!

Он вызывающе потрясал табличками.

— Я принимаю твои сестерции, — ответил юный римлянин, готовясь писать.

— Не делай этого, — вмешался его друг.

— Почему?

— Мессала достиг максимальной скорости. Смотри, как он перегнулся вперед, и вожжи болтаются, как ленты. А теперь посмотри на еврея.

Первый перевел взгляд.

— Клянусь Геркулесом! — ответил он. — Собака сдерживает изо всех сил. Я вижу, вижу. Если боги не помогут нашему другу, израильтянин обойдет его. Нет. Смотри! Юпитер с нами, Юпитер с нами!

Крик, вырвавшихся из всех латинских глоток, потряс веларий над головой консула.

Если Мессала действительно достиг максимальной скорости, это возымело действие: медленно, но уверенно он начал выходить вперед. Его кони бежали, низко опустив головы, с балкона казалось, что их тела стелются по земле; ноздри выворачивались, показывая красную плоть, глаза вылезали из орбит. Добрые скакуны неслись из последних сил. Как долго они выдержат такой темп? Шестой круг только начинался. Они неслись вперед. У второго пункта Бен-Гур пристроился за римской колесницей.

Радость болельщиков Мессалы достигла предела; они визжали и выли, потрясая своими цветами; Санбалат заполнял табличку за табличкой.

Малух на нижней галерее над Триумфальной аркой с трудом сдерживал возбуждение. Он помнил смутный намек Бен-Гура о чем-то, что должно произойти на повороте у западных колонн. Сделано пять кругов, но ничего не происходит; он говорил себе: это будет на шестом круге, но что это? Бен-Гур едва

удерживается в хвосте врага.

На восточном балконе группа Симонида сидит тихо. Голова купца низко склонена. Ильдерим рвет бороду, опустив брови так низко, что лишь редкое сверкание свидетельствует о наличии у него глаз. Эсфирь едва дышит. Только Ира выглядит довольной.

Шестой круг. Мессала лидирует, следом за ним летит колесница Бен-Гур, так близко, что повторяется старая история:

Первым несется Евмел на феретских конях; Следом за ним Диомед на троянских, не в силах догнать; В спину Евмела, горячие, дышат они, На колесницу взобраться пытаясь за ним; Шеею всею он слышит дыханье коней, Тень их ложится вперед, он несется за ней.

Так продолжается до первого пункта и вокруг него. Мессала, боясь потерять свою позицию, чиркает по каменной стене; шаг влево — и колесница разлетелась бы в дребезги; и все же, когда поворот завершен, никто не смог бы сказать, где проехал Мессала и где — Бен-Гур. Они оставили один след.

Когда они проносятся мимо, Эсфирь снова видит лицо Бен-Гура, и оно бледнее, чем прежде.

Симонид, более проницательный, чем Эсфирь, говорит Ильдериму:

— Я не судья, добрый шейх, если Бен-Гур не задумал что-то. У него такое лицо.

Ильдерим отвечает:

— Видишь, какие они чистые и свежие? Клянусь славой Божьей, они еще не начинали бежать! Но смотри!

Один шар и один дельфин остались на табло, и все набрали полные легкие воздуха, ибо наступало начало конца.

Сначала сидонец хлестнул свою четверку, и, ужаленные страхом и болью, кони отчаянно рванулись, обещая хотя бы на короткое время выйти вперед. Но не вышли. Затем попытку повторили византиец и коринфянин с тем же результатом, после чего все трое практически выбыли из состязания. Теперь все партии, за исключением римской, с понятной готовностью присоединились к надежде на Бен-Гура и открыто выражали свои чувства.

— Бен-Гур! Бен-Гур! — кричали они, и рокот голосов накатывался на консульскую трибуну.

Со скамей яростно кричали проносящейся колеснице:

— Гони, еврей!

— Отбери у него стену!

— Вперед! Отпусти арабов! Бросай поводья и берись за бич!

— Не дай ему сделать поворот! Сейчас или никогда!

Они перегибались через балюстраду, моляще протягивая к нему руки.

Либо он не слышал, либо ничего не мог сделать, ибо половина прямой не принесла изменений; вот уже второй пункт, и что же?

Вот, входя в поворот, Мессала начал подтягивать левых коней. Дух его возбужден, не один алтарь получил его обеты; римский гений по-прежнему торжествует. У трех колонн, в шести сотнях футов, ждут слава, рост состояния, продвижение по карьере и триумф, многократно усиленный ненавистью — все ему!

В это мгновение Малух на галерее увидел, что Бен-Гур, нагнувшись к арабам, дал им вожжи. Взлетел плетеный бич и принялся свистеть и шипеть, шипеть и свистеть над их спинами без остановки; и хотя он не опускался, но ожог и угроза были в самом звуке. Спокойствие возницы сменилось неукротимым действием, лицо его загорелось, глаза, сверкали, сама воля, казалось, струилась по вожжам, и четверка, как одно существо, взлетела в воздух, чтобы опуститься, сравнявшись с римской колесницей. Мессала у опасного края слышал, но не осмеливался посмотреть, что сулит это пробуждение. Друзья не подавали ему никакого знака. Над звуками гонки раздавался только один голос, и он принадлежал Бен-Гуру. На старом арамейском, как сам шейх, он кричал арабам: