Бен-Гур
Шрифт:
ГЛАВА I
Башня Антония. Камера N VI.
Теперь наша история переносится на тридцать дней после ночи, когда Бен-Гур оставил Антиохию, чтобы отправиться с шейхом Ильдерим ом в пустыню.
Произошла великая перемена — великая, по крайней мере, в отношении судьбы нашего героя. Валерия Гратуса сменил Понтий Пилат!
Можно заметить, что новое назначение стоило Симониду ровно пять талантов римских денег звонкой монетой, уплаченных Сежанусу, который находился тогда на вершине власти как фаворит императора; целью было помочь Бен-Гуру, уменьшив вероятность разоблачения во время поисков семьи в Иерусалиме и вокруг него. На такую благочестивую цель верный слуга употребил деньги, выигранные у Друза и его товарищей,
Как ни кратко еще было правление нового прокуратора, евреи успели узнать, что перемена не к лучшему.
Когорты, присланные сменить гарнизон крепости Антония, вошли в город ночью; первое, что увидели следующим утром горожане, живущие по соседству, были стены старой крепости, украшенные военными регалиями, которые, к несчастью, представляли собой бюсты императора вперемежку с орлами и державами. Множество возмущенных людей отправились в Цезарию, где находился Пилат, и требовали убрать ненавистные образы. Пять дней и ночей они осаждали дворцовые ворота, пока, наконец, была назначена встреча в цирке. Когда евреи собрались, Пилат окружил их солдатами. Депутаты сдались на милость победителя. Он же отозвал образы в Цезарию, где Гратус, проявив большую рассудительность, и хранил их все одиннадцать лет своего правления.
Худшие из людей временами перемежают дурные дела добрыми; так было и с Пилатом. Он приказал проинспектировать все тюрьмы Иудеи и представить список заключенных с указанием их преступлений. Несомненно, мотив был тот же, что и у всех новоназначенных чиновников: нежелание наследовать чужую ответственность; тем не менее народ, думая о пользе, которую может принести эта мера, почувствовал себя удовлетворенным, а прокуратор получил кредит доверия. Инспекция сделала ошеломительные открытия. Были освобождены сотни людей, против которых вообще не выдвигались обвинения; на свет вышли многие, считавшиеся давно умершими; и более того, открылись двери казематов, о которых не только не знали до того люди, но забыли сами тюремщики. К одному из случаев последнего рода мы сейчас и обратимся, и странно сказать, он произошел в Иерусалиме.
Крепость Антония, занимающая две трети священной территории горы Мориа, была первоначально замком, построенным македонцами. Впоследствии Иоанн Гирканус превратил замок в крепость для защиты Храма, и в его времена она считалась неприступной; однако Ирод, со своим смелым гением, укрепил стены и увеличил их протяженность, оставив после себя огромное сооружение, включавшее все необходимое для твердыни, коей предназначалось быть вечной; там были служебные помещения, казармы, склады, резервуары и наконец — но не в последнюю очередь — всевозможные тюрьмы. Он сравнял с землей сплошную скалу и углубился в нее, сверху же поставил прекрасную колоннаду, соединяющую Крепость с Храмом, так что с крыши первой можно было видеть внутренние дворики последнего. В таком состоянии крепость перешла из его рук в руки римлян, которые немедленно оценили ее по достоинству и дали применение, достойное таких хозяев. Во все правление Гратуса она была цитаделью римского гарнизона и подземной тюрьмой для мятежников. Горе, когда когорты выливались из крепостных ворот подавлять возмущение! И не меньшее горе еврею, входившему в те же ворота в качестве арестованного!
С этими объяснениями мы спешим вернуться к нашей истории.
Приказ нового прокуратора представить список заключенных был получен в крепости Антония и незамедлительно выполнен; прошло уже два дня с тех пор, как последний несчастный подвергся инспекции. Сведенные в таблицу сведения, готовые к отправке, лежали на столе трибуна крепости; через пять минут они отправятся к Пилату, во дворец на горе Сион.
Кабинет трибуна был просторным, прохладным и меблированным так, как требовала важность поста. Сам трибун около седьмого часа дня выглядел утомленным и нетерпеливым; когда доклад будет отправлен, он поднимется на крышу колоннады, чтобы проветриться и размяться, а также развлечься, наблюдая за евреями во дворах Храма. Подчиненные разделяли его нетерпение.
В
— А, входи, Гесий, — сказал трибун.
Пока новоприбывший приближался к столу, все присутствующие успели разглядеть на его лице выражение смертельной тревоги и замолчали, ожидая доклада.
— О, трибун! — начал он, низко кланяясь. — Боюсь сказать тебе то, с чем пришел.
— Еще ошибка, а, Гесий?
— Если бы я мог убедить себя в том, что это лишь ошибка, то не боялся бы.
— Так значит преступление… или хуже того — невыполнение долга? Ты можешь смеяться над цезарем, оскорблять богов и смертных; но если оскорблены орлы… Говори же, Гесий!
— Вот уже почти восемь лет с тех пор, как Валерий Гратус назначил меня надзирателем за узниками Крепости, — медленно начал Гесий. — Я помню утро, когда вступал в должность. За день до этого было возмущение и бой на улицах. Мы убили много евреев и сами понесли потери. Говорят, все началось с покушения на Гратуса, выбитого из седла брошенным с крыши куском черепицы. Я нашел его сидящим там, где сидишь сейчас ты, трибун, с головой обвитой бинтами. Он сказал о моем назначении и дал эти ключи, пронумерованные в соответствии с камерами, сказав, что они — знак моей должности, с которым я не должен расставаться. На столе лежал свиток пергамента. Подозвав меня, он развернул и показал схемы расположения камер. Всего схем было три. «Эта, — говорил он, — показывает устройство верхнего этажа; здесь — второй, а на этой — нижний. Вверяю их тебе». Я принял пергаменты из его рук, и он продолжал: «Теперь у тебя и ключи, и схемы; немедленно иди и ознакомься со всем устройством. Если потребуются какие-либо изменения для сохранности узников, производи их по своему усмотрению, ибо твоим единственным начальником являюсь я».
Я отдал честь и пошел к выходу, но он подозвал снова. «Да, — сказал он, — я забыл. Дай схему нижнего яруса». Я подал, и он развернул ее на столе. «Вот, Гесий, — сказал он, — видишь эту камеру? — он положил палец на номер V. — Там содержатся трое — отчаянные типы, неким способом проникшие в государственную тайну и пострадавшие за свою любознательность, которая — он сурово посмотрел на меня, — в таких случаях хуже, чем преступление. Все трое ослеплены, лишены языков и помещены туда пожизненно. Они не должны получать ничего, кроме еды и питья через отверстие с заслонкой, которое ты найдешь в стене камеры. Слышишь, Гесий?» Я ответил. «Хорошо, — продолжал он, — и еще одна вещь, о которой ты не должен забывать, либо… — он посмотрел на меня угрожающе. — Дверь этой камеры — камеры номер V на нижнем ярусе — этой, Гесий, — он снова указывал пальцем на камеру, желая вбить ее в мою память, — никогда не откроется ни для какой цели; ни выпуская, ни впуская кого бы то ни было, включая тебя». «А если они умрут?» — спросил я. «Если они умрут, — сказал он, — камера будет их могилой. Они помещены туда для смерти и забвения. Камера прокаженная. Ты понял?» С этим он отпустил меня.
Гесий остановился и достал из-за пазухи туники три пергамента, пожелтевшие от времени и частого использования; выбрав один, расстелил его перед трибуном, сказав:
— Это нижний ярус.
Все устремили взгляды на
СХЕМУ
— Вот, трибун, что я получил от Гратуса. Видишь, здесь камера номер V, — сказал Гесий.
— Вижу, — ответил трибун, — продолжай. Он сказал, что камера прокаженная.
— Я хотел бы задать вопрос, — сдержанно сказал надзиратель.
Трибун позволил.
— Не имел ли я права в описанных обстоятельствах считать схему подлинной?
— А как еще ты мог считать?
— Но схема неверна.
Начальник удивленно поднял глаза.
— Схема неверна, — повторил надзиратель. — Она показы вает только пять камер на этаже, а на самом деле их шесть.
— Ты говоришь, шесть?
— Я покажу тебе, как выглядит этаж на самом деле… или насколько я знаю теперь.
Гессий нарисовал на своей табличке следующую диаграмму и подал ее трибуну: