Бен-Гур
Шрифт:
— И далее, — добавил он. — Я не смогу увидеть тебя снова. Приготовьтесь, этой ночью вас отведут к воротам Крепости и отпустят на свободу. Ты знаешь закон. Прощай.
Он и его спутники вышли.
Очень скоро несколько рабов вошли в камеру с большим мехом воды, тазом и полотенцами, подносом с хлебом и мясом, а также с несколькими предметами женской одежды. Положив все неподалеку от узниц, они бросились прочь.
В середине первой стражи женщины были доставлены к воротам и выпущены на улицу. Так римлянин избавился от них, и они снова были свободны в городе своих отцов.
К звездам, мерцавшим весело, как в прежние времена, подняли они свои глаза и спросили себя:
— Что дальше? Куда идти?
ГЛАВА III
Снова Иерусалим
В тот час,
Он шел медленно, часто оглядываясь по сторонам, не с выражением напряженного внимания человека, неуверенного, правильной ли дорогой идет, но скорее как тот, кто приближается после долгой разлуки к старому знакомому, — радуясь и говоря: «Рад видеть тебя снова. Покажи-ка, в чем ты переменился».
Поднявшись выше, он стал время от времени останавливаться, чтобы бросить взгляд на раздвинувшуюся до гор Моава перспективу; когда же, наконец, приблизился к вершине, то, несмотря на усталость, ускорил шаг, глядя уже только вперед. На вершине — на которую взобрался, свернув с дороги направо, — он замер, будто остановленный сильной рукой. Глаза его расширились, щеки пылали, дыхание ускорилось — таково было действие развернувшейся панорамы.
Путником, читатель, был не кто иной, как Бен-Гур; открывшимся видом — Иерусалим.
Нет, не Святой Город наших дней, а Святой Город Ирода — Святой Город Христа. Прекрасный и сейчас, если смотреть с древней Масличной горы, каков же был он тогда!
Бен-Гур сел на камень и, стянув с головы белый платок, не спеша осматривался.
То же самое не раз делали потом разные люди — всякий раз в исключительных обстоятельствах: сын Веспасиана, мусульманин, крестоносец — завоеватели; а также многие пилигримы из Нового Света, до открытия которого от описываемого времени было еще почти пятнадцать столетий; но из всего множества вряд ли кто-то испытал более острое чувство: печально-сладкое, горькое и гордое; чем Бен-Гур. Сердце его сжалось от воспоминаний о соплеменниках, их триумфах и превратностях, их истории — истории Бога. Город, построенный ими, был вечным свидетельством их преступлений и подвижничества, их слабости и гения, религии и безбожия. Он, видевший Рим и хорошо знавший его, был заново поражен величием своей родины. Вид наполнял гордостью, которая могла бы превратиться в тщеславие, если бы не мысль, что, при всем великолепии, город уже не принадлежал его соплеменникам; служба в Храме производилась с разрешения чужеземцев; холм, где жил Давид, превратился в мраморный обман — место, где Божьи избранники оскорблялись налогом и терпели удары по самому бессмертию веры. Однако это были радость и горе патриотизма, общие для всех евреев того времени; Бен-Гур же принес собственную судьбу, о которой мы ни в коем случае не забываем, и которая придавала открывшемуся зрелищу дополнительные живость и остроту.
Холмистая страна изменилась мало, а там, где холмы были скалистыми, не изменилась вовсе. Мы и сейчас видим то же, что увидел Бен-Гур, за исключением города. Лишь творения человеческих рук подвержены разрушениям.
Солнце благосклоннее к западной стороне Масличной горы, нежели к восточной, и люди, естественно, тоже предпочитали запад. Виноградники, которыми был одет этот склон, перемежались с деревьями — преимущественно фигами и дикими оливами, и все это было сравнительно зелено. Растительность простиралась вниз до высохшего русла Кедрона, освежая ландшафт; а там кончалась Масличная и начиналась Мориа — крутые белоснежные стены, основанные Соломоном и завершенные Иродом. Выше, выше поднимался взгляд: по стенам к Притвору Соломонову, который был пьедесталом монумента на плинфе горы. Задержавшись там на мгновение, взгляд стал взбираться дальше, ко Двору Язычников, потом ко Двору Израильтян, Двору Женщин, Двору Священников — колоннада каждого терассой поднималась над предыдущей беломраморной колоннадой, а над ними всеми — корона корон, бесконечно священный, бесконечно прекрасный, совершенный в пропорциях, блистающий листовым золотом — Шатер, Святилище, Святое Святых. Ковчега там не было, но Иегова был там — в вере каждого ребенка Израиля он
А глаза Бен-Гура поднимались все выше: от кровли Храма к горе Сион, связанной со священными воспоминаниями, неотделимыми от помазанных царей. Он знал, что между между Морией и Сионом лежит глубокая долина Торговцев Сыром, что ее пересекает Ксистус, помнил сады и дворцы в низине, но мысль его скользила поверх всего этого к огромному ансамблю на царской горе: дому Каиафы, Главной Синагоге, Римскому Преториуму, вечному Гиппикусу, печальным но величественным кенотафам Phasaelus и Mariamne — все это на фоне далекой синеватой Гареб. Когда же взгляд остановился на дворце Ирода, как мог он не задуматься о Грядущем Царе, которому посвятил себя, чей путь собирался торить и чьи пустые руки мечтал наполнить? И мысли его летели к тому дню, когда новый Царь придет, чтобы заявить свое право на Морию и ее Храм, Сион с его крепостями и дворцами, крепость Антония, мрачно хмурившуюся справа от Храма, новый, еще не обнесенный стенами город, на миллионы израильтян, которые соберутся с пальмовыми ветвями и стягами, чтобы воспеть и возрадоваться, ибо Господь завоевал мир и отдал им.
Люди говорят о грезах так, будто этот феномен связан только с ночью и сном. Им следовало бы знать лучше. Все, чего мы достигли, было сначала представлением, а всякое представление есть дневная греза. Такие грезы составляют радость труда, они есть вино, поддерживающее нас в действиях. Мы учимся любить труд не ради него самого, но ради возможностей, которые он предоставляет грезе — великой подспудной мелодии нашей жизни, неслышимой и незамечаемой из-за своего постоянства. Жить значит грезить. Только могила не знает грез. И пусть никто не посмеется над Бен-Гуром, делающим то, что он сам делал бы в то время, том месте и тех обстоятельствах.
Солнце опустилось низко. Пылающий диск коснулся далеких вершин, залив огнем небо и обведя золотом стены и башни. Потом нырнул за горизонт. Вечерняя тишина обратила мысли Бен-Гура к дому, и взгляд его остановился на точке, чуть севернее чистого фронтона Святого Святых; на точке, линия опущенная из которой уперлась бы в дом его отца… если был еще этот дом.
Сумерки, смягчающие звуки и краски, смягчили и его мысли, он оставил честолюбивые мечты и задумался о долге, приведшем в Иерусалим.
В пустыне, когда он вместе с Ильдеримом намечал там будущие военные лагеря и знакомился с местностью как солдат перед кампанией, его нашел гонец, сообщивший, что Гратус смещен, а прокуратором прислан Понтий Пилат.
Обезвреженный Мессала считает его мертвым, лишенный власти Гратус уехал; что же теперь мешает начать поиски матери и сестры? Бояться больше нечего. Если он не может сам обыскать тюрьмы Иудеи, то можно сделать это глазами других. Если потерянные найдутся, у Пилата не будет причин далее держать их в заключении — по крайней мере таких причин, которые нельзя было бы купить. Найдя, он увезет их в безопасное место и тогда, выполнив первый долг, со спокойной совестью целиком отдастся служению Грядущему Царю. Той же ночью он посоветовался с Ильдеримом и получил согласие. Три араба проводили его до Иерихона, где он оставил коня и пошел дальше пешком. В Иерусалиме должен был встретить Малух.
Нужно отметить, что план действий до сих пор существовал только в общих чертах.
Следовало не показываться на глаза властям, особенно римским. Умный и верный Малух был человеком, который нужен для поисков.
Но где начать? Ясного представления об этом не было. Ему хотелось бы начать с крепости Антония. Свежее предание помещало под ней лабиринты темниц, которые более, чем римский гарнизон, держали в страхе воображение евреев. Семья вполне могла быть погребена там. Помимо всего прочего, естественно начинать поиски там, где потерял, а он в последний раз видел своих родных, когда их уводили по улице в направлении Крепости. Даже если они были там хоть какое-то время, должны остаться записи, а это уже ключ к дальнейшим поискам.