Бен-Гур

Уоллес Лью

К такому началу склоняла и надежда, которой он не мог пренебречь. От Симонида было известно, что Амра, египетская нянька, жива. Читатель, безусловно помнит, что в утро несчастья, обрушившегося на Гуров, она вырвалась от легионеров и убежала в дом, где ее и заперли, опечатав вместе с прочей движимостью. Все эти годы Симонид обеспечивал ее, так что и сейчас она была единственным обитателем дворца, который Гратусу, несмотря на все старания никому не удалось продать. История настоящих владельцев надежно отпугивала не только покупателей, но даже просто возможных жильцов. Прохожие говорили шепотом, минуя обезлюдевшее жилище. Дом

приобрел репутацию населенного привидениями — вероятно благодаря Амре, чья фигура изредка мелькала на крыше или за шторой окна. Понятно, что более постоянного духа не бывало нигде, как не было нигде места, более располагающего к обитанию призраков. Если Бен-Гуру удастся попасть к ней, может выясниться хоть что-то, хоть крупица, которая позволит начать. Ну и во всяком случае, увидеть ее в месте, связанном с такими дорогими воспоминаниями, — само по себе радость, больше которой только радость встречи с матерью и сестрой.

Значит, первым делом он отправится в старый дом и найдет Амру.

Приняв такое решение, он встал и вскоре после захода солнца начал спускаться по дороге, которая, минуя вершину, бежала на северо-восток. Неподалеку от русла Кедрона она пересекалась с дорогой ведущей на юг, к селению Силоам и пруду с тем же именем. Там он повстречал пастуха, ведущего на рынок нескольких овец, заговорил, и далее они уже вдвоем миновали Гефсиманский сад и вошли в город через Рыбные ворота.

ГЛАВА IV

Бен-Гур у отцовских дверей

Было уже темно, когда, пройдя в ворота и расставшись с пастухом, Бен-Гур свернул на ведущую в южном направлении узкую улочку. Немногие из прохожих отвечали на его приветствие. Мостовая здесь была неровной, дома низкими и темными, тишину нарушали только женщины, бранившие детей на крышах. Одиночество, ночь, неуверенность, окутывавшая цель путешествия — все благоприятствовало безрадостным мыслям, и в таком настроении он дошел до глубокого водоема, известного сейчас как озеро Вефезда, в водах которого отражался небесный свод. Он поднял глаза, увидел северную стену крепости Антония, мрачной громадой врезавшуюся в свинцовый фон, и остановился, будто от окрика часового.

Крепость вздымалась так высоко и представлялась такой огромной, так прочно стоящей на скалистом основании, что он не мог не ужаснуться ее мощи. Если мать там, погребенная заживо в этой твердыне, что может он сделать для нее? Силой — ничего. Каменная громада посмеется над армией, царапающей ее баллистами и таранами. А уловки так часто оказываются тщетными… А Бог — последнее прибежище слабых — Бог иногда так медлит…

В сомнении, близком к отчаянию, он медленно побрел на запад.

Он знал, что у Вифезды есть караван-сарай, где собирался поселиться, пока будет в Иерусалиме, но сейчас поддался импульсу немедленно идти домой. Туда влекло его сердце.

Древнее приветствие, услышанное от нескольких встречных, никогда не звучало для него так приятно. Вот засеребрилось небо на востоке, а на западе, прежде невидимые, встали высокие башни горы Сион, плывущие в призрачно-отчетливом освещении над зияющей чернотой долины подобно воздушным замкам.

Наконец, он подошел к отцовскому дому. Немногие из читающих эти строки смогут полностью разделить его чувства. Это те, у кого был в юности счастливый дом — не важно, как далеко во времени — дом, от которого начинаются все

воспоминания; рай, откуда уходили в слезах и до сих пор, хотели бы вернуться, снова став детьми; место смеха, песен и воспоминаний, с которыми не сравнятся все последующие триумфы.

У северных ворот старого дома Бен-Гур остановился. На воротах до сих пор виден был воск печати, а поперек створок была прибита доска с надписью:

СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРАТОРА

С ужасного дня расставания никто не проходил через эти ворота. Постучать, как прежде? Он знал, что это бесполезно, но не мог противиться искушению. Амра могла услышать и выглянуть в окно. Подняв булыжник, он шагнул на широкую каменную ступеньку и трижды постучал. Ответом было глухое эхо. Он попробовал еще раз, громче, чем в первый; потом еще, каждый раз прислушиваясь. Тишина издевалась над ним. Он вернулся на улицу и вглядывался в окно — никаких признаков жизни. Парапет четко вырисовывался на ночном небе, никакое движение там не ускользнуло бы от него, но там не было движения.

Он перешел к западной стене и долго смотрел на четыре окна в ней — ничего. Временами сердце его сжималось в тщетной надежде, иногда он вздрагивал, на мгновение обманутый собственным воображением. Амра не показывалась.

Молча перешел он к южным воротам, тоже опечатанным и заколоченным доской с надписью. Сияние августовской луны, перелившись через вершину Масличной, ясно высвечивало буквы; он читал и наполнялся яростью. Все, что можно было сделать, это сорвать доску и швырнуть в сточную канаву. Потом он сел на ступеньку и молил о Новом Царе и о скорейшем его приходе. Постепенно возбуждение улеглось, он поддался усталости долгого путешествия по летней жаре, голова его упала, и он уснул.

В это время две женщины приближались к дворцу Гуров со стороны крепости Антония. Они двигались, крадучись, останавливаясь, чтобы робко прислушаться. На углу запущенного строения одна из них тихо произнесла:

— Вот он, Тирза.

И Тирза, взглянув, взяла мать за руку, тяжело оперлась на нее и беззвучно заплакала.

— Идем, дитя мое, потому что… — мать не могла унять дрожь, но усилием воли заставила себя договорить спокойно, — потому что утром нас выгонят из города — навсегда.

Тирза едва не падала на камни.

— Да, — сказала она меж рыданий, — я забыла. Мне казалось, мы идем домой. Но у прокаженных нет дома; мы принадлежим мертвым!

Мать склонилась и бережно подняла ее, говоря: — Нам нечего бояться. Идем.

И в самом деле, они могли бы с голыми руками идти против легиона и обратить его в бегство.

Цепляясь за грубую стену, они скользили, как два привидения, пока не остановились у ворот. Увидев доску, они ступили на камень, где едва успели остыть следы Бен-Гура, и прочитали надпись: «Собственность императора».

Мать сжала руки и, подняв глаза к небу, стонала в невыразимой муке.

— Что теперь, мама? Ты пугаешь меня.

— О Тирза, нищий считается мертвым! Он мертв!

— Кто, мама?

— Твой брат! Они отняли у него все — все — даже дом!

— Нищий! — бессмысленно повторила Тирза.

— Он никогда не сможет помочь нам.

— И что же, мама?

— Завтра, завтра, дитя мое, мы должны найти себе место у дороги и просить подаяние, как делают прокаженные; просить или…

Тирза снова приникла к ней и прошептала: